Ади понял, что хотя его мозг в состоянии распутать эту таинственную речь и разделить слова, язык не в состоянии таким же образом соединить их вместе. Этот ритм, нежный ритм, его губы, застывшие от бесцветного протяжного английского, никогда не смогли бы повторить. Может быть, выбор уже был сделан за него, и ему оставалось лишь полюбить язык, который выбрал его сам.
Но не рисковал ли Ади попасть в ту же ловушку, что и его отец, считая английский иностранным языком, символом рабства? Это их двадцать третий официальный язык, сказала мадам Джордж; язык законов и Конституции, благодаря которым и была создана независимая Индия. Разве он не взрослел, учась читать, писать и говорить на этом языке? Разве он не освоил английский алфавит раньше, чем индийские письмена, разве не выучил «Ты мигай, звезда ночная» прежде «Чанды-Мамы»? Разве не он ночами напролет листал «Карманный тезаурус» Роже, поражаясь волшебству его слов? Нет, он больше не собирался этого стыдиться. Английский был его родным языком, таким же, как для кого-то хинди, урду, панджаби и бходжпури, и он решил любить их все одинаково.
– Ну вот мы и приехали, – сказал рикша-вала, свернув на жилую улицу и остановившись.
Пока Ма копалась в сумочке в поисках денег, Ади выпрыгнул из рикши и обвел глазами дом. Он ожидал увидеть магазин, бутик, но это было двухэтажное бунгало, поменьше остальных, но намного больше, чем их квартира в Дели. Перед домом была небольшая ухоженная лужайка, окруженная цветочными горшками, и хотя краска на стенах выцвела и местами осыпалась, дом излучал силу и прочность, и казалось, что он просто слишком уютный, чтобы жители беспокоились о таких глупостях, как облупившаяся штукатурка.
Обернувшись, Ади увидел, что Ма по-прежнему роется в сумке, и выудил из кармана джинсов купюру в десять рупий. Рикша-вала с улыбкой принял деньги, и, помахав рукой на прощание, поехал прочь.
– Пойдем, Ма, – сказал он, но она не ответила; она стояла, не шевелясь. По мере того, как они приближались к месту назначения, Ма становилась все тише и от самых «Чудо-сладостей» не произнесла ни слова. Теперь она, казалось, боялась даже поднять глаза.
Он прошел вперед и открыл широкие металлические ворота. В доме послышался хриплый лай собаки, и Ади отпрыгнул назад.
– Кто там? – раздался голос, и за сетчатой дверью появилась женщина. Даже в угасающем вечернем свете, даже при том, что синяя сетка двери скрывала ее лицо, Ади понял, что это она. Они это сделали. У нее были такие же глаза, как у Ма.
– Каммо? – позвала Ма, имя прозвучало робко и осторожно.
Дверь распахнулась, женщина шагнула вперед и остановилась. Она выглядела моложе, чем ожидал Ади, была стройнее и выше, чем Ма, и ее лицо было суровым и непреклонным. На миг он подумал, что, может быть, все-таки ошибся.
– Кто вы? – спросила женщина. – Откуда вы знаете мое имя? Так меня звала только мама.
– Да, – ответила Ма, – наша мама. Я Таманна, дочь Тоши.
Воздух застыл, птицы перестали щебетать и замерли на месте, пока Каммо смотрела на Ма, и ее нахмуренный взгляд стал еще пронзительнее. Внезапно ее лицо сморщилось, она схватилась за стену и едва не споткнулась о две ступеньки за дверью. Прежде чем Ма успела что-нибудь сказать, Ади подбежал к Каммо и держал ее за руку, пока она вновь не пришла в себя. Она посмотрела на него и сжала его плечо, медленно повернулась к Ма, подняла на нее глаза, полные слез.
– Сестра… ты меня нашла?
Ма рванула по тропинке, перепрыгнула две ступеньки и сжала в объятиях сестру – сестру, которую она искала полжизни; единственную в мире, кто поделился с ней их общим незабытым прошлым, кто сохранил их невысказанные воспоминания.
– Сестра, – сказала она, – я никогда тебя не теряла.
Ужин показался Ади медленным и сумбурным. Сперва его привело в восторг то, что он сидит за обеденным столом и к нему наконец относятся как ко взрослому. Мааси рассказала о своем бутике: на первом этаже у нее была мастерская, где она придумывала и шила одежду. Она рассказала о друзьях, которые приезжали каждую пятницу, чтобы вместе пообедать, и настояла, чтобы они остались на неделю и со всеми познакомились. Слушая рассказ Мааси, Ади почувствовал легкое раздражение. Он ожидал увидеть беспомощную старушку, а ему предстала женщина с уверенным голосом и легким смехом, женщина, у которой были друзья и совместные пятничные ужины. Он должен был радоваться за нее, особенно зная ее судьбу. Почему же тогда ему казалось, будто это предательство?
Потом разговор пошел обо всякой чепухе, совершенно его не интересовавшей, – о погоде, пробках в Дели, растущих ценах на лук. Больше всего они говорили о еде. Ма, судя по всему, привели в восторг блюда пенджабской кухни, оставшиеся после вчерашней вечеринки, и они принялись во всех подробностях обсуждать рецепты: какой перец чили жарить в каком масле, сколько замачивать какой даал.
