Ади сидел тихо, пытаясь как можно медленнее есть все, что ему совершенно не понравилось: странную шпинатную колбасу, водянистый даал с кусочками лука и помидоров и толстые лепешки-роти, смазанные вонючим топленым маслом. Он не понимал, как они могли тратить время на такие глупости. Неужели сестры, встретившиеся после разлуки длиной в целую жизнь, могут вести себя как недавние соседи, как незнакомцы, изучающие друг друга в поисках подвохов?
Когда обед наконец закончился, Мааси показала им гостевую спальню. Привыкнув ночевать в гостиной на диване, Ади и теперь предпочел бы спать в комнате один, но тут, по крайней мере, были две отдельные кровати. Ма велела ему раздеваться и ложиться, а сама пошла в душ. Уставший после долгого дня, Ади лежал и удивлялся, до чего жесткий тут матрас, а еще старался не уснуть, вспоминая, сколько всего они совершили за сегодня, какое преодолели расстояние.
Он не сразу понял, что Ма нет намного дольше, чем ей обычно требовалось, чтобы вымыться. Повернувшись на спину, он напряг слух и, к своей радости, обнаружил, что не утратил суперспособность.
– Не вини нашу маму, Манно, – сказала Мааси. – Она с детства любила Тарика.
Вот как, возмутился Ади. Уложив его в кровать, они наконец-то начали обсуждать серьезные вопросы? Что ж, хорошо. Значит, он всю ночь не будет спать и станет подслушивать их разговор. Ему не привыкать.
– Но это был сороковой или сорок первый год, – продолжала Мааси, – и уже шли разговоры о том, что Пакистан может отделиться. Невозможно было и представить, что девушка из семьи сикхов выйдет замуж за мусульманина, если такое в принципе когда-то было возможно. Ее родители боялись скандала, так что поторопились выдать ее замуж за какого-то военного, который был задействован в серьезной операции. Но она не могла так просто отпустить Тарика. Это было безумие, у нее в любом случае ничего бы не вышло. Как такое можно скрыть? Но влюбленный человек теряет рассудок, разве нет?
– Значит, мы обе… – Ма не смогла договорить.
– Дочери Тарика? – закончила за нее Мааси. – Об этом известно разве что Вахе Гуру, но я в это верю. Или, по крайней мере, на это надеюсь. Увидев тебя сейчас, я думаю, что это может быть правдой. У нас обеих широкие лбы! А эти наши большие носы, они нам точно не от Тоши достались!
– Все это не имеет значения, – сказала Ма. – Но я могу сказать тебе вот что: он любил тебя, как свою дочь, до последнего вздоха.
– Да, – тихо сказала Мааси. – Он всегда был добр ко мне. И к нашей матери. Не то что ее муж. Я была счастлива, когда Тарик вытащил нас из этой тюрьмы. Счастье длилось недолго, но я рада, что они хотя бы попытались.
– Расскажи мне, – попросила Ма, – что с тобой случилось после… когда они тебя забрали…
Мааси, наверное, уже рассказала Ма, что ее похитили. Ади тоже отчаянно хотелось узнать ответ, но повисло долгое молчание.
– Случилось, – наконец сказала Мааси, – то, что всегда случается с женщинами, с девочками, когда они попадают в руки мужчин.
Ади услышал, как Ма ахнула, и тишина стала плотной. Хотя он не вполне понял, что именно имела в виду Мааси, это поняло его тело и напряглось, ошарашенное болью в ее голосе.
– Так странно сейчас об этом говорить, – продолжала Мааси. – Как будто это чья-то чужая история, которую я прочитала в книге. Сколько мне было – года четыре? По правде сказать, я почти ничего не помню. Как будто Вахе Гуру сжалился надо мной и стер эти воспоминания.
– Да, и это к лучшему.
– Я помню добрую старушку, которая спрятала меня в своем доме и кормила халвой. В ней почти не было сахара, не говорю уж о топленом масле. Просто вареная манная крупа и немного неочищенного пальмового сахара. Не знаю, где она в те времена нашла даже это, но только вкуснее той халвы я в жизни ничего не пробовала.
– Эта женщина тебя спасла?
– Да, наверное, можно сказать и так. Хотя я помню, что долго ее ненавидела. Ненавидела за то, что она оставила меня в ашраме. Как устроен ребенок? Он хватается за все, что может, и старается не отпускать. Я слишком сильно любила Тоши, чтобы ненавидеть ее за то, что она меня оставила, так что излила весь гнев на эту бедную старуху.
– Но, – удивилась Ма, – я ведь искала тебя в ашраме! Я два раза туда звонила, даже приезжала, и они сказали мне…
– Моего имени не было в их записях. Та женщина дала мне новое. Я помню, она спрашивала, как меня зовут, и я не ответила. Она дала мне новое имя, которым хотела назвать дочь, но дочери у нее не было. Когда мне исполнилось восемнадцать, я сменила его на прежнее.
– А почему ты… – начала Ма и снова осеклась, но Мааси догадалась, о чем она собирается спросить.
– Почему я не сменила религию после того, что со мной сделали сикхи? – Мааси вздохнула. – Моя религия – не религия этих головорезов и убийц. Это не религия десяти Гуру или писаний. Моя религия – это только память о матери. Именно этому меня научила Тоши: верить в самоуважение и служение другим, относиться к каждому человеку с состраданием. Когда она ушла, что еще у меня осталось?
