Какое-то время обе женщины молчали, и Ади изо всех сил старался держать глаза открытыми, впивался ногтями в ладони, чтобы не заснуть.
– В любом случае, – сказала Мааси, и ее тон выдавал улыбку, – если уж от религии не убежишь, лучше выбрать такую, которая относится к женщинам как к людям. По крайней мере на бумаге, – добавила она с озорным пронзительным смешком.
– Это правда, – сказала Ма. – Может быть, папа тоже так думал: если от религии не убежишь, даже в новой Индии, лучше выбрать индусское имя из высшей касты. Как ты думаешь, получил бы он два дома и такую высокую должность в правительстве, если бы носил такое имя, как Тарик Али? И не дай бог, если бы мы были сикхами, что бы с нами стало во время беспорядков восемьдесят четвертого года? Даже Джани Зейлу Сингху, самому президенту, индусы чуть не перерезали горло.
– Мафия Конгресса, – сказала Мааси. – Речь шла о власти, как это было в сорок седьмом, как происходит и сегодня. Если внутри человека пробуждается животное, – она помолчала, и Ади почти услышал, как она качает головой, – оно воспламеняет джунун, безумие, куда более древнее, чем все наши боги. Вот так наш народ, наши соседи и друзья превратились в бешеных собак и растерзали эту страну. Индуист, мусульманин, сикх, чей меч перерезал чье горло? И какая разница?
– Может быть, – сказала Ма. – Но папе это имя подошло, верно? Выбор правильной религии ему помог. Он заново построил жизнь из ничего.
– А тебе не помог, – сказала Мааси, и, к удивлению Ади, Ма рассмеялась. Она уже успела рассказать Мааси о проблемах с отцом и Аммой? О том, что они так и не приняли ее по-настоящему, потому что она не была индуской из высшей касты? Видимо, на какое-то время он все же заснул и прослушал это.
– Мог бы помочь. Кто знает? – ответила Ма. – Если бы он к старости не ослаб рассудком и не принялся болтать о Тарике, и Тоши, и прежде всего о тебе, о своей Каммо. Столько лет он хранил все это в себе, но в конце концов воспоминания стали термитами и съели его изнутри.
Настала очередь Мааси смеяться, хотя это был приглушенный смех, приправленный печалью, которая стала такой застарелой и неясной, что утратила болезненную остроту. Слушая Ма и Мааси, Ади вспомнил стихотворение-газель Мирзы Галиба:
Он вновь услышал это стихотворение, прочтенное голосом Нур, увидел, как она танцует по сцене, вспомнил овации отца Ребелло и крепкие объятия мадам Джордж. Он попытался вспомнить английский перевод, который читал. Прошли всего пару недель, но почему-то тот головокружительный день казался далеким воспоминанием, смутным и скользким, размытым пятном фактов и фантазий.
Ади бесчисленное количество раз репетировал эти строки и наконец продекламировал перед всей школой, но суть все это время от него ускользала. Теперь он почувствовал, что начинает хвататься за ее края, хотя ему мешал, наваливаясь, вес тяжелого сна.
Он проснулся, когда солнечный свет уже струился в окна и окутывал комнату мягким теплом, спрыгнул с кровати и посмотрел на «Касио». Одиннадцать сорок две. Его никто не разбудил? Неужели все ушли? Протерев глаза, Ади попытался успокоить сам себя, но лишь задавался новыми вопросами. Куда они ушли? Почему оставили его здесь? Откуда вообще взялся этот страх? Навсегда ли останется с ним, будет дрожать в его костном мозгу?
Он прошел на кухню в поисках чего-нибудь, что могло бы успокоить урчащий желудок, и поразился, насколько она велика, больше, чем гостиная в его доме. Почти четверть ее занимали высокие полки, заставленные мешками с рисом и мукой, а еще бесчисленными консервными банками и банками без опознавательных знаков. Еды здесь хватало, чтобы накормить весь Джаландхар, и он не понимал, для чего столько всего нужно в доме, где живут лишь Мааси и ее собака. Найдя наконец на кухонной стойке открытую, перевязанную резинкой пачку печенья «Мари», он прихватил ее с собой и прошел в гостиную.
Опустившись на диван, Ади любовался мягкой потертой синей тканью, расшитой розовыми и зелеными цветами. Все в доме, от тяжелых штор до подушек на стульях, было искусно вышито – буйство ярких красок, сиявших, несмотря на давность лет. Даже подстаканники напоминали мраморные панели Тадж-Махала – у кажлого был уникальный, замысловатый узор. И хотя этот дом с его обшарпанной мебелью, выцветшими коврами и странными выключателями света, похожими на древние белые купола, напоминал антикварный магазин, он был полон тепла, освещавшего его даже этим серым зимним утром.
