– Нет-нет, – Мааси остановила ее, – я просто… Мне вспомнилось то, о чем я, как мне казалось, забыла. Из-за этих сережек Тоши однажды очень сильно поругалась с родственниками. Эти гиены всегда следили за ними, но Тоши защищала сережки ценой своей жизни. Я думаю, она видела в них символ, последние угли надежды. Они могли отобрать у нее все, обращаться с ней хуже, чем с тощим мулом в конюшне, но Вахе Гуру знает, что она никогда не позволяла сломить ее дух. Может быть, поэтому, несмотря на адское пламя, я держалась за эти маленькие безделушки.
– Ох. – Ма закусила губу. – Я встретилась с родственниками Тоши, когда ездила в Лахор.
– Вот как? – Мааси приподняла бровь. – И что они тебе сказали?
– Они нехорошо со мной обошлись. Та старуха, что я встретила, повела себя просто ужасно.
Мааси расхохоталась, но в ее голосе не было радости.
– Кажется, я поняла, с кем ты встретилась. У нее светло-карие глаза?
– Да! Ты ее знаешь?
– Она была невесткой Тоши. Она жила с нами.
Женщина, которая облила своих детей керосином, подумал Ади. И, видимо, с которой он разговаривал по телефону. Он посмотрел на Ма – она, казалось, была смущена.
– Но, как ты сказала вчера вечером, она… она хотела себя сжечь?
– О, я знала, что она этого не сделает. Просто хотела избавиться от нас с Тоши. Она всегда была с нами жестока. Держала под контролем кухню и шкаф с едой, давала все это лишь своим детям. Готовила всякие сладости, ладду, хир, халву, но я их никогда не пробовала. Помню, как весь дом пах сахаром и топленым маслом, а я пила лишь разбавленное молоко.
Не поэтому ли, подумал Ади, кухня Мааси теперь такая большая и хорошо укомплектованная? Не поэтому ли она так мало ела за ужином, хотя стол был заставлен едой?
– Так странно, да? Помнишь какие-то глупости из детства, но так ясно, будто это было вчера. – Мааси рассмеялась, но Ма не ответила. Она вертела серьги в руках, нежно лаская их, как будто эти хрупкие вещицы были птенцами и нуждались в теплых прикосновениях.
– Я сейчас… только уберу их куда-нибудь, – сказала она наконец и ушла в дом.
Ади вновь вернулся к книге, лежавшей перед ним в траве, но мысли витали очень далеко. Мааси разрешила ему взять любые книги, какие захочет, и он выбрал несколько: рассказы Саадата Хасана Манто[56] (ему понравилась фамилия Манто), том романа какого-то русского по имени Лев (ему всегда хотелось быть львом, а не раком) и та книга Исмет Чугтай, которую он не мог прочитать. Ади смотрел на Мааси и удивлялся, до чего она не похожа на ту женщину, что он себе представлял. Это, напомнил он себе, та же маленькая девочка, которую он видел в файлах стервятника. Он начал понимать, что проблески, которые он уловил, едва затронули поверхность ее страданий на протяжении многих лет. И все же она была идолом спокойствия, улыбчивым Буддой, не имевшим к жизни никаких претензий. Ади знал, что она старше Ма лет на пять, но выглядела моложе, здоровее, ее лицо не было исчерчено такими глубокими морщинами, а глаза всегда сверкали едва сдерживаемой улыбкой. Эта улыбка наполняла его надеждой. Если она смогла оставить все это позади и начать новую жизнь, полную радости и ярких красок, то и Ма смогла бы. Теперь, когда они были вместе, может быть, у Ма тоже появился шанс все изменить.
– У меня тоже для тебя кое-что есть, – сказала Ма, выходя в сад с маленькой миской в руках. – Мы не можем изменить наши воспоминания, но можем создать новые. Все эти люди ушли, ушли те времена. Теперь, думая о халве, думай обо мне.
Мааси взяла миску и молча посмотрела на Ма. Медленно зачерпнула маленькую ложку, положила в рот и долго держала там, прежде чем проглотить. Когда она подняла глаза, Ади увидел, что она плачет.
– Нет, бехенджи, никаких больше слез, – сказала Ма, но ее голос сорвался, и Ади пришлось отвести взгляд. Он понял, что ждал, пока Ма сломается. Он не ожидал этого от Мааси, которая казалась такой спокойной. Может быть, он упустил из вида то, что видела Ма – боль прошлого, которая по-прежнему текла глубоко внутри ее тела и, как лава, ждала годы, десятилетия, целую вечность, пока трещина на поверхности не выпустит все это наружу.
– Манно, обещай мне, что не уйдешь, – сказала Мааси, изо всех сил стараясь не зарыдать, но безуспешно. – Обещай… обещай мне, что останешься.
Ма наклонилась к ней, крепко обняла, обхватила ее голову руками.
– Я теперь навсегда с тобой. Ты больше не одна.
Глядя, как они обнимаются в полуденных лучах зимнего солнца, Ади вдруг почувствовал, как его, словно кусок мела по лбу, щелкнуло осознание. Он все понял неправильно. Все это время он надеялся, что, когда сестры встретятся, Ма обретет покой и ему больше не придется беспокоиться, что она уйдет. Но теперь он видел, что Ма нужно больше, чем просто покой. После полувека страданий и чужой жизни, с самого начала наполненной ложью, она заслужила освобождение. И не он мог дать ей это освобождение, спасти ее, как он мечтал в своих детских фантазиях. Потому что он лишь удерживал Ма на месте, он, полутораметровый младенец, цеплялся за край ее одежды.
