– Вопрос этот также решается просто. – Глаза странника смеялись. – Ученики Иисуса забудут и об этих тезисах Учителя.
– Так чем же они будут заниматься в Иерусалиме? Зачем тогда необходимо их пребывание в городе?
Странник выразил недоумение.
– Зачем? Я и сам не могу понять, зачем ученики галилеянина потребовались в Иерусалиме. Но чем они будут заниматься, представляю: жить, молиться в храме во славу Господа, вспоминать своего Учителя, его добродетели, ум, любовь к людям. За ним числятся кое-какие деяния; их тоже необходимо обсудить.
– На таком фоне решения синедриона выглядят далеко не мудро. Сознанию людей будет трудно примириться с подобными противоречиями.
Странник глубоко вздохнул.
– С этим вам придется примириться. Сознание же людей способно удовлетвориться такими объяснениями, что только диву даешься. Для выявления противоречий нужен активный и мыслящий ум, но откуда он у рыбаков, плотников, земледельцев? Не усложняй дела, мой господин! Если верить твоим словам, то твой сын, равви, ни при чем. Как будто он и не связан с проводкой каравана с оружием. Факт насилия оставим в стороне.
– Каким бы негодяем ни был мой сын, он мой сын, и я не собираюсь позволить римлянам довести дело до галер или рудников.
– Какие рудники, равви! Смерть на кресте – вот его судьба; о твоей судьбе и говорить не хочется. Думаешь, в Антиохии ничего не известно?
– Тем более, есть из-за чего беспокоиться, – оглядываясь кругом, возразил Каиафа. – Прокуратор вон как организовал дело: и обжаловать его поступки перед императором нельзя, и возмутиться нельзя. Плотно взяли римляне, не вырваться. Будь по-другому – не видать последователям галилейского еретика Иерусалима.
– Закончим наш разговор. Я думаю, равви, и убеждать тебя не стоит: никаких слухов, тем более интриг; тишина должна стоять мертвая. В противном случае возможны непредсказуемые последствия, вплоть до… и скорее всего. Сообщаю малоизвестные новости. При захвате лже-Манассия убито вместе со старшиной восемь человек. Караван сопровождало десять: выводы напрашиваются.
Странник и Каиафа посмотрели друг на друга понимающим взглядом.
– Думаю, разворачивается большая игра, в которой все средства будут хороши. Основные битвы впереди, мой господин!
Понтий Пилат принял известие о переводе миллиона сестерциев и о получении согласия синедриона на создание в Иерусалиме общины почитателей Иисуса с чувством брезгливости и раздражения. Какой грязью он должен заниматься! И это называется победой. Вот раньше! Ему вспомнилось, что ровно 30 лет назад в битве с маркоманами он стал центурионом. Какой душевный подъем испытывал он в тот день!
Пятый Германский легион был выстроен для битвы в глубокой долине между грядами высоких холмов. События не благоприятствовали легиону. Связь с командующим римскими легионами Гаем Сентием Сатурнином была утеряна не без вмешательства маркоманов. Командующий знал только общее направление движения легиона и в ближайшие часы вряд ли мог прийти на помощь. А помощь была бы очень кстати. Численность маркоманов, возглавляемых опытным полководцем Марабодой, значительно превышала состав легиона. В организации войск противника чувствовалась определенная система, заимствованная у римлян. Перед легионом стояла не толпа, а обученное и вооруженное войско, не с такой тщательностью вооруженное, как римская пехота, но вооруженное не чем попало.
Понтий Пилат стоял в первом ряду, и ничто уже не отделяло его от неприятеля. Перед ним на некотором отдалении стоял плотный строй вражеской пехоты. Только сейчас он почувствовал ответственность: он должен устоять перед ударной силой маркоманов. Сейчас он чувствовал себя не так уверенно, как когда видел бой легиона со второй линии.
Десятая когорта стояла в центре легиона, в руках Понтий сжимал сариссу; сегодня он не так был уверен в ее всесокрушимости. На правом фланге легиона, как всегда, стояла могучая когорта тысячников, придавая всему строю легиона устойчивость монолита.
Удар вражеской пехоты был тяжел. Строй центурий первой линии до предела напряг свои силы. Чтобы не дать смять строй в первую же минуту, Понтий несколько раз стремительно выбросил сариссу на полную длину рукояти, целясь в незащищенные места вражеских воинов, и после каждого броска сариссы с поля боя уносили сраженного маркомана. Легион был связан боем с таким сильным противником, что о его продвижении не могло быть и речи. Постепенно силы сторон уравнялись, и бой развивался.
Вскоре Марабода установил наличие в строю римской пехоты сариссы и принял меры. Понтий почувствовал тяжелый удар копья в середину щита и выбросил сариссу на полную длину, но щит маркомана достать не смог. Перед ним встали два воина с большими прямоугольными щитами и попеременно стали бить своими копьями щит Понтия. Воины были недюжинной силы, и щит Понтия не мог долго выдержать. Пластины, заклепки и дубовые щепы стали отлетать от основы щита.
