Порез полностью

Рошель на своем стуле, а Аманда перед раковиной, хотя ее не узнать. Она смыла весь макияж – нарисованные карандашом брови, черные стрелки, красную помаду – и выглядит очень юной. Она разглядывает свое отражение в зеркале и не сразу замечает меня. А когда замечает, хмурится.

Я иду в угол, поворачиваюсь к ней спиной и начинаю раздеваться, чтобы пойти в душ, – так, чтобы она ничего не увидела. Сперва я расстегиваю бюстгальтер, стягиваю бретельки, и вытаскиваю его снизу из-под рубашки. Потом я накидываю полотенце на плечи, снимаю рубашку и быстро обматываюсь полотенцем на манер тоги, а рубашка падает на пол. Потом я вылезаю из джинсов, придерживая одной рукой полотенце на груди и стягивая штаны другой. Я стою на одной ноге, стряхивая штанину со второй, когда что-то металлическое ударяется о плитку с легким звяком.

Полоска от обеденного стола – я забыла, что она у меня в кармане. Инстинктивно я тянусь ногой вперед и наступаю на железяку.

Рошель вскидывает голову, но смотрит не туда – на туалетные кабинки. Но Аманда мгновенно оборачивается ко мне. Она оценивает мою перекошенную позу – полотенце, прижатое к груди, одна нога наполовину в штанине джинсов, вторая вытянута вперед под неудобным углом и далеко от первой. Потом она медленно и одобрительно кивает.

– Рошель, – зовет она, не отводя от меня глаз, – на посту есть кто-нибудь? Мне кое-что нужно.

Я слишком испугана и не могу пошевелиться. Она собирается сдать меня, чтобы мне влетело?

Рошель встала и открывает по очереди все дверцы кабинок, чтобы убедиться, что там никого нет. Когда и последняя оказывается пустой, она с раздражением смотрит на Аманду.

– Чего тебе понадобилось посреди ночи?

Аманда улыбается мне, потом поворачивается лицом к Рошель.

– Тампон.

Я не понимаю. А потом до меня доходит. Аманда отсылает Рошель прочь под выдуманным предлогом, чтобы я могла поднять металлическую полоску и спрятать ее.

Рошель вздыхает.

– У вас у обеих ведь не пищевое расстройство, да? Никакой рвоты, пока я хожу?

Мы киваем, почти в унисон.

– Ладно, – говорит она. – Поверю вам. Чтоб ничего такого.

Мы киваем.

Рошель уходит. Аманда внезапно оказывается рядом со мной. Я подтягиваю ногу к себе, и теперь между нами на полу лежит металлическая пластинка.

– Где взяла? – спрашивает она.

– Обеденный стол. Сама отломилась.

– Круть, – говорит она. – Ну просто круть.

Она в таком восторге при виде металлической пластины, что я думаю, не отберет ли она ее у меня. Я представляю, как поднимаю эту железяку и прямо у Аманды на глазах просто бросаю ее в мусорное ведро. Вместо этого я поднимаю железяку, крепко сжимаю ее в руке и иду в душ, пока не вернулась Рошель. Волоски у меня на шее стоят дыбом, как будто Аманда в любой момент может накинуться сзади и вырвать пластину у меня из рук. Но она этого не делает.

Я включаю воду на полную и слушаю, как Аманда благодарит Рошель за тампон. Дверь туалетной кабинки открывается, потом закрывается, потом снова открывается, и я слышу, как Аманда напевным голосом желает спокойной ночи. Медленно я разматываю полотенце, оборачиваю им свою металлическую пластину и захожу в душ. Перед тем как вернуться в спальню, я снова кладу ее в карман штанов, тщательно сложив их таким образом, чтобы она не выпала. Потом придумаю, что с ней делать.

Сегодня, усаживаясь напротив тебя в кабинете, я внезапно стесняюсь. Вчера между нами что-то произошло, и я не очень понимаю, как с этим быть. Ты улыбаешься, и во мне разливается приятное теплое чувство. Я устраиваюсь среди подушек на диване, решая, что сегодня постараюсь поработать как следует, постараюсь правильно ответить на все твои вопросы.

– Как ты? – говоришь ты.

– Нормально. – Это правда, но звучит как-то неубедительно. Я улыбаюсь тебе тренировочной улыбкой. Ты улыбаешься в ответ.

– Кэлли, – говоришь ты, обхватывая руками колени, – то, что ты сделала вчера, – высказалась на групповой терапии, – это большой шаг.

– Правда? – Я хочу услышать больше.

– Он требовал много мужества.

Щеки у меня теплеют – неприятное и в то же время приятное ощущение.

– Как это ощущалось – что-то сказать при других девушках?

– Да вроде норм. – Я пытаюсь найти ответ получше. – Немного страшно, наверное.

– Чего ты боялась?

– Что люди рассердятся на меня.

– Хм. – Ты киваешь. – А ты предполагала, кто именно рассердится?

– Не знаю, – говорю я. – Все.

– Все?

Я пожимаю плечами. Опять меня окутывает какой-то туман. Я хочу дать тебе правильные ответы, но у меня их нет.

– Позволь тебя спросить: люди часто сердятся на тебя?

– Да вроде нет.

Ты ждешь.

– Мама много плачет, но она не орет и ничего такого, – говорю я.

– А твой отец…

Я прикусываю заусенец.

– Ну, он не особо заводится, – говорю я наконец.

Колеса машины скрежещут на льду за окном.

– Я заметила, что ты совсем мало говоришь об отце.

Мышцы моих ног напрягаются. Я готова вскочить и побежать. Я скрещиваю и перескрещиваю ноги, пытаясь просто остаться на месте.

– И что? – говорю я.

– Можешь что-то рассказать о нем?

– А у вас в папке, что ли, не написано? – говорю после паузы.