Порез полностью

Она задирает рукав и показывает на линию лиловатых припухлостей на внутренней стороне руки; она крутит ладонью, демонстрируя мне, что эти рубцы окружают все запястье на манер браслета.

– Ну типа ножницами? Стеклом? Проволокой?

Я пытаюсь сосредоточиться на телике. Мама из «Семейных уз» отворачивается, и тот, кто прячется в шкафу, открывает двери; Алекс с невинным видом захлопывает их. Я не совсем врубаюсь, потому что меня отвлекает Аманда.

– Я знала девчонку, которая использовала отцовскую кредитку. Приятно заходит. Есть в этом какое-то скрытое психологическое посланьице, тебе не кажется?

Я ничего не говорю.

– Мои личные предпочтения? – Аманда располагается так, чтобы закрывать мне экран. – Булавка и лак для волос. Алкоголь втирать тоже тема. Но лак лучше всего. Шрамы от него распухают.

Она снова ложится.

– Кстати, – говорит она, – я тут нашла одну торчащую скобку. Внизу, на стуле в учебной комнате. Отлично работает.

Я вспоминаю выражение ее лица, когда недавно в Классе я заметила, что она трет рукой о сиденье стула, делая вид, что спит.

– Третий ряд, последний стул, – говорит она. – Просто подумала, что тебе тоже захочется знать. На случай, если они найдут твою железяку.

В четверг я не дожидаюсь, пока ты спросишь меня, с чего я хочу начать. Ты еще не закрыла двери, а я уже предлагаю тебе посмотреть на мои шрамы.

Ты сохраняешь нейтральное выражение лица.

– Ты хочешь показать мне их? – говоришь ты.

Я киваю. Я зажимаю манжет рукава между большим и указательным пальцем другой руки, но вместо того, чтобы закатать его вверх, тяну вниз. Пока он не скрывает запястье. Пока он не скрывает ладонь. Пока вся рука целиком не оказывается спрятанной внутри рукава.

– Я пользуюсь маминым рукодельным ножом, – говорю я, пялясь на свой рукав. – Или ее ножничками для вышивки. Однажды здесь я использовала зубчатую кромку в этой штуке с полотенцами, в туалете для посетителей.

Я чувствую, как уголки моих губ ползут вверх; не сказать, чтобы я счастлива, но мне почему-то приходится бороться со жгучим желанием улыбаться.

Я проверяю твою реакцию. Ты чего-то ждешь, я уверена. Твое нормальное, спокойное лицо выдает капельку ожидания. Ожидания и чего-то еще, чего-то вроде надежды.

Я тереблю рукав большим и указательным пальцем, а затем неспешно, с некой торжественностью, закатываю рукав до самого локтя и протягиваю руку к тебе.

Ты не испытываешь отвращения, или страха, или сотни других неправильных чувств, которые могла бы испытывать; ты выглядишь собой – ты серьезная, заинтересованная и, может быть, самую малость гордишься мной.

Я смотрю на свою руку. Она иссечена розовыми линиями, линиями, которые поражают меня своей нежностью и прозрачностью, и я помню, как сама сделала эти линии.

Я раскатываю рукав обратно и решаю, что сейчас было бы очень кстати как-то пошутить.

– Кажется, не носить мне открытых вечерних платьев, – говорю я.

У тебя на лице недоумение.

– Дебби, ну, знаете, Дебби из моей группы, всегда рисует красивые бальные платья. Мне надо попросить ее придумать для меня особый фасон – такое, чтобы с длинными рукавами.

Я смеюсь. Ты не смеешься.

– Почему ты считаешь, что тебе никогда не носить открытых платьев?

Я пожимаю плечами. Я никогда не собиралась носить нарядную одежду, но прямо сейчас, по каким-то тупым причинам, мне ужасно хочется. Вообще-то, хочется настолько сильно, что я готова заплакать.

– Не знаю.

– Однажды ты вполне сможешь надеть вечернее платье. – Ты говоришь это весьма уверенно.

– Да?

Ты киваешь.

– У меня достаточно причин считать, что ты будешь делать все то, что делают другие девушки, все то, что ты захочешь.

Я как будто застряла в этом дурацком бальном платье, на которое мне было совершенно плевать до настоящего момента.

– С такими-то руками? – Я протягиваю обе руки вперед, держа манжеты рукавов обернутыми вокруг больших пальцев.

– Шрамы станут незаметными. Похоже, некоторые уже почти исчезли.

Я размышляю об этом.

– Есть также медицинские способы избавиться от шрамов.

На мне, видимо, написано сомнение, потому что ты продолжаешь.

– Я знала одну маленькую девочку, которая попала в жуткую аварию. Красивая маленькая девочка, и все лицо у нее было изрезано; ей наложили около ста швов.

Меня передергивает. Мне так грустно, так жалко эту девочку, я хочу, чтобы ты прекратила. Но мне нужно услышать, что было дальше.

– Сейчас она модель, – говоришь ты. – Очень успешная, очень красивая модель. Ей сделали пластическую операцию, убрали шрамы. Ты бы ни за что не догадалась, что случилось с ней в детстве.

Эта история мне и нравится, и не нравится, но я не знаю почему. За твоим окном чирикает какая-то птаха. Другая отвечает ей откуда-то издалека.

– А может, я не захочу избавляться от своих шрамов, – говорю я наконец.

Ты киваешь.

– Они рассказывают историю, – говорю я.

– Да, – говоришь ты, – рассказывают.

Наверное, уже конец сессии, потому что ты встаешь. Я жду, когда ты скажешь: «Хорошо поработали, увидимся завтра». Но ты просто стоишь, положив ладонь на дверную ручку. Я поднимаюсь и смотрю на часы. Время вышло уже несколько минут назад. Я тереблю подол рубашки.