Все эти запахи цементировал дух маленькой вонючей вредной собаки, которая от старости и вредности гадила на постеленные для неё газеты в прихожей. Эта собака в незапамятные времена совсем недолго была милым кусачим щенком, а потом моментально стала старой и вредной… Недоверчивой, ревнивой и вонючей. Когда бабушка не видела, она не спускала с тебя глаз, ядовито рычала, если ты хотел что-то потрогать или слишком вольно перемещался по комнате. Эта тварь оскаливала мелкие редкие зубы, если ты приближался к ней. Но ты быстро рос… И после нескольких твоих пинков, тайком от бабушки, это хитрое смышлёное существо стало рычать, отбегая и прячась под стол.
Воздух в той квартире был когда-то воздухом радости, лакомств, вседозволенности и ласк, а потом стал воздухом скуки, дежурного терпения и раздражения тем, что в той квартире не видели, не желали осознать того, что ты уже вырос, что ты большой и что тебя не надо беспрерывно гладить, целовать и тормошить…
Воздух военной службы был океанским… Так уже случилось. У кого-то он был полевым, горным или лесным. У меня океанским. Он всегда был либо холодным, либо, очень редко, жарким, но никогда не был приятным. Это был воздух сильного пронизывающего ветра с дождём или снегом… Или спёртый воздух помещения, в котором на ночь собиралось много совсем молодых моряков, тех, что полноценно мылись один раз в неделю по субботам. Воздух в кубрике в ночь со среды на четверг был наполнен острым запахом ног, не знавших другой обуви, кроме одной пары грубых яловых ботинок, несвежих трусов, здоровых молодых подмышек и продуктов переваривания весьма богатой выделением газов пищи. К этому надо добавить всепоглощающий запах дизельного топлива, которым пахнут все корабли…
Служба пахла по́том, промокшей шинелью или бушлатом, которые невозможно было просушить, хозяйственным мылом для стирки, а также для головы и бритья, самой жгучей в мире мятной зубной пастой и водой со вкусом машинного масла и ржавчины… Служба пахла клейстером, это был запах макарон и каши, реже пахла тушёнкой и гороховым супом. Служба пахла сладким чаем, который мы себе сами заваривали вечерами, и конфетами, печеньем и сухофруктами из посылок. Служба пахла письмами из дома. Это был тонкий, едва уловимый и призрачный запах, однако сколько бы ни хранилось письмо, запах не выветривался. Служба пахла старым одеялом, ватным матрасом и теми, кто ими пользовался до меня. Военная служба пахла беззвучными слезами в горле, которые прятались под одеялом ночью, когда душили рыдания от тоски по воздуху родного города.
Воздух военной службы у всех был разный. А воздух родного города одинаковый… Желанный!
Только в родном городе был утренний запах дороги в школу, запах учебников и портфеля. Воздух в школе состоял из запахов плохо промытой тряпки, которой уборщица мыла полы, запаха школьной столовой, в которой вкусным было только очень сладкое какао из большой кастрюли… Во всех классах пахло по-разному, но нигде не пахло хорошо, разве что в кабинете труда… Там пахло стружкой, клеем и слегка перегаром.
Только в родном городе после уроков был воздух настоящей свободы, пока родители на работе. Был это осенний дождливый воздух или воздух снежков, снежной горки, ледяной воздух катка или весенний воздух сосулек и ручьёв – не важно…
Только в родном городе был восхитительный запах новых сандалий, купленных заранее к лету, и самый будоражащий запах новенького велосипеда в смазке и с кожаным седлом.
Только в родном городе, и больше нигде, был так азартен воздух и вкус крови во рту из разбитых в пацанской драке губ… И самый сочный снег, которым утирал окровавленный рот… И грыз этот снег, желая продолжения…
В родном городе был воздух юности, морозный или знойный, но никогда не холодный или жаркий. Он никогда не изнурял, он бодрил и возбуждал. Он мог простудить или обжечь, но никогда не мучил. И только дождь мог быть помехой чему-то увлекательному.
Издалека, с расстояния прожитого, воздух юности вспоминался как упоительный, а все переживания детства и юности виделись милыми и трогательными.
Дивный аромат сирени, которым наполнялся город поздней весной, не вспоминался и не был притягательным… Просто в юности ты ещё не умел им наслаждаться… Ты не придавал ему значения, не ценил, не дорожил короткими вспышками красоты. Это потом, с годами, запах сирени стал коротким и долгожданным наслаждением. Потом… Но в воспоминания юности он не попал.
Долгожданный воздух Парижа оказался неожиданным. Он фантазировался и ожидался так долго, казался недоступным и недосягаемым. Воздух Парижа был когда-то только запахом толстых книг Дюма и Гюго, впоследствии Хемингуэя. В том воздухе было бесконечное количество непонятных слов и названий, неизведанных и неотведанных чувств и страстей. Потом Париж стал пахнуть кинотеатром с уморительно смешными французскими актёрами на экране, которые говорили голосами наших любимых актёров. Париж зазвучал неподражаемой музыкой французского кино…