Где-то в зачарованной пустынея связала свою беспёрую жизнь с мужчиной,считавшим, что я не настрадалась.Он мог бы даже сказать так:Ты не настрадалась. Юныеящерицы-бегуны окаймляли тополинуютропу до реки, где я гуляла каждыйдень, чтобы помнить, кто я такая: Та,кто не настрадалась. Руки мои загорелина шалфейно-зеленом воздухе, я шла, покане становилась мягче, до облаков, пока не моглаукротить свои оттенки, вернуться и состряпатьленивый ужин. Однажды он настоял, чтоб я ехаладомой с его другом, тот был явно пьян,чтобы поговорить по телефону так,чтоб я не слышала, с его бывшей, с юристом, с дилером,неясно. Ясно мне было, что друг его мне не понравился,он вел слишком быстро – после стопок текилыв придорожном мексиканском шалмане с муляжамиколючих кактусов при входе, что как декорации.Может, вот это – страдание? – думала я.Я страдаю сейчас? А сейчас?Собою я больше всего была у реки. Широкая,красно-бурая, готовая затопить или снестивсе на своем пути, перейти ее трудно,быстрая и прославленная. Оттенка земли.Я не хотела бросаться в нее. Вместо этогосмотрела, как в пыли снуют бегуны.Сестры малой беззвучной радости кромоки исчезновенья в безопасность. Я все еще слышуумом ту реку, мою наставницу, до сих порпомню день, когда ушла от него, размолвку,ссору, в которой головы я не поднимала,и паковаться в бешенстве стало новым толковым навыком.Но в основном я помню перебежки ящериц,как ощущалось с ними словно бы родство,как позже я прочитала, что бегуны Нью-Мексико —вид, целиком состоящий из самок, воспроизводитсяпартеногенезом, асексуален и вместе с тем генетически разнообразен.Желтые полосы по всей длине серого телас ярким сине-зеленым хвостом, пока ящерица молода.С возрастом чешуя у них, все их тело меняется,пока не остается лишь бледнейший синий, так безопасней,они обретают землистый оттенок реки.<p>Звать вещи их именами</p>
