Мой брат держит змею за голову. Всязмея в длину – как в длинутело моего брата. Змеиную головудержат крепко, надежно, словно братпоказывает змее что-то вдали в высокой траве.Я не знаю, зачем ему надо держать их,сильные их тела обвиваются вокругтепла его руки. Сдавливают, созданныеиз петель и инерции; юркая холодность гладкапо земле. И все же этот образ его,держащего змею, змеящуюся, как змеямположено, и существительное, и глагол, и история,что добром не кончается. Как-то раз мы стащили яйцоиз курятника на задахи раскололи его – просто глянуть, что там внутри: целыйневылупившийся цыпленок. Там, где мыожидали увидеть желток и слизь, была неоперившаяся,не развернувшаяся милота. Мы глазели на эту штуку,ныне мертвую, вылущенную любопытством и малолетством гадким.Брат притворился, что ему нет особого дела,а вот я поплакала, пусть и немного. И все же мы похоронили этов кустах, возле ползучего чертополоха, что подралнам руки шипастыми листьями, колючимина концах, как оружие, застрявшее в гремучем маннике.Но я знала, я знала, что он бы поплакал, будь он один,не будь он мальчишкой в летней жаре, но он был мальчишкойв летней жаре. Годы спустя, вернувшись из Мексикиили Южной Америки, он признался, что усталот истории, от вечного обнаруженья развалин развалом,уничтожением леса ради какого-то храма, храма,которому лучше было б остаться просто храмом. Он хотел,чтобы все оставалось как есть, пусть его и не обнаружат.Хочу отдать должное человеку, кто не прочь держать дикое существовсего секунду – лишь бы только восхититься им, —а затем смотреть, как оно невредимым вернется к собственной жизнии склонится, чтоб удостовериться, что травы сомкнулись.<p>Лишь бледнейший синий</p>
