Нет проку морочить их, увиливать, убегатьот других призраков, пихать погребенного глубжев песчаный суглинок, в приречный ил; ты все равно приходишь,моя верная, плеск тела столь настойчивв воде, что не различу, волна ли это или тыдвижешься сквозь. За месяц до того, как умерла,ты написала письмо старым друзьям, сказав, что плавалас дельфиньей стаей в открытых водах, прощаясь,но в основном ты мне рассказывала про глаз.Громадный злопамятный глаз неведомой рыбы,промелькнувшей в том твоем безоглядном дерзком купанье.На берегу ты описала ту рыбу как нечтопрежде невиданное, сине-серое чудище, плывшее медленнои неуклонно сквозь глубокие и бездонныеводы Северной Пасифики. Тем вечером я услыхала об этой рыбеи ее глазе больше, чем обо всем остальном.Не знаю, почему оно пришло мне на ум нынче утром.Теплый дождь в материковой глуби, я этого образа не заслужила.Но продолжаю думать, как что-то тебя увидало, что-тостало свидетелем твоим в океане,где ты не была ничьей матерью и ничьей женой,но в своей прирожденной коже – как раз перед тем, как ты умерла,тебя узрели, и сегодня у себя в кухне с тобой,кого уж десять лет как нет, я так за тебя рада.<p>Тернии</p>Вооруженные белыми пластмассовыми ведерками,мы отправляемся в безопасности полуденногозноя ободрать усыпанный ягодами ежевичникна повороте гравийной дороги ее семьи.Но не успели дойти до концаподъездной аллеи – висит гусыня, удушеннаяна сетке забора, бескровная и обмякшая. Длиннаяшея свернута, распахнут жесткий клюв.Умерла. Хоть нас спустили с цепи,как верных фермерских псов, мы понимали, что надовернуться, сказать кому-нибудь, предложить помощь. И все ж,обожженные солнцем и своенравные, какими лишьдлинные вольные дни кого-то делают, мы дошлидо чащобы и всю обобрали. Когда возвратились,в крови от шипов и все перепачканные,нас отчитали – не за то, что утаилиновость о дохлой гусыне, а за то, что ягодсобрали слишком много. За то, что весь деньсобирали на солнце, не беспокоясь о расцарапаннойкоже. Я все еще помню, до чего упоительноэто было. Как мы собирали едва ли не молча – дведевочки, никогда не молчавшие. Как умели мытак славно грабить, брать и братьновой мышцею этой, этим новым хрящом,что пророс в нас навсегда.<p>Горная львица</p>
