Прохожу мимо кормушки и ору: Скворцам пирушка! А затем через час ору: Плачущим горлицам продолженье банкета! (Я называю кормушку пирушкой, а семечки на земле – продолженье банкета.) Я так поднаторела в наблюдении, что даже откопала бинокль, подаренный мне одним старым поэтом в ту пору, когда была молода и направлялась к Мысу с такой уймой будущего впереди, что оно было словно личным моим океаном. Острохохлая синица! – ору я, а Лукас смеется и говорит: Так и думал. Но он мне потакает, он так не думал совсем. Так же и мой отец. Выкрикивает у кормушки, объявляя участников пира. Бросает целый арахис-другой стеллеровой сойке, навещающей низкую дубовую ветвь по утрам. Подумать только, было время, когда я считала птиц какими-то скучными. Бурая птица. Серая птица. Черная птица. Такая-эдакая птица. А потом я начала разучивать их имена у океана, и человек, с которым я встречалась, сказал: В этом твоя беда, Лимон, – ты сплошь фауна и совсем не флора. И я начала учить названия деревьев. Мне нравится называть вещи их именами. Раньше меня интересовала только любовь – как она тебя стискивает, как устрашает, как уничтожает и возвращает к жизни. Я не знала тогда, что даже не любовь мне интересна, а мое собственное страдание. Я думала, что от страдания все продолжает быть интересным. До чего чудно́, что я звала это любовью, а оно всегда было болью.
«Я хочу ясностив свете отсутствия света»По мотивам Алехандры ПисарникФейерверк фоном – словно несообразная звуковая дорожка,то ли праздничная, то ли зловещая, пелена дыма позадисоседского дома, воздух перекосило от грохота.Серебряный чемодан волокут вниз по лестнице, клац, еще клац,неуклюжи колесики там, где от колес пользы нет. Бесполезность изобретения.Есть стук в крови, привычной к отсутствию, но она не выносит эту часть особенноостро. Вдруг погребенная надежда на иллюзию.Забудь мой номер, печаль. Забудь адрес мой, мою наружную дверь, мой череп.Сильней ли я или слабей с тех пор, как начался год, ложь,соединяющая два «я» дверной петлей. Опилки в гараже у соседа,где пахнет мужчинами, что растили меня. Каков тот другой мир,где живут другие? Неведомо мне. Легкость улыбки и славных времен.Когда-то я любила салюты так крепко, что из-за них плакала ни с того ни с сего.Одним юным летом я выкурила слишком много травы и чуть не пропустила салют,пока просто не вспомнила, что надо глянуть вверх. Золотая долина, сумбурно трещавшая.Теперь это звук, меня сокрушающий, – слишком много насилия небу.В этом смысле я стала более псом. Больше чутья, дрожи и выдержки.Лучше так, как сейчас, когда гравировка на гранях ночи – лишь летучие мыши,блуждающие, избегающие светлячков. Много больше ли драмыодно тело способно принять? Я просыпаюсь утром и отрясаю сны.Спать ложусь с моим возлюбленным. Брежу нежностью.Когда-то я была смела, но от опасности как-то устала.Я беззвучность средь неумолчных звуков войны.<p>Отрытые воды</p>
