Как приемный ребенок, мой дед научился ненарываться. Мексиканец и сирота – мать померлаот туберкулеза, – он упражнял слованового языка и держал изящную голову долу.Когда другие мальчишки умоляли его пролезтьв слуховое окно музыкальной лавки и украсть губные гармошки,каждому по одной, раз музыка важна, а воровстводело второе, он отказывался. Когда легавые взялись искатьмальчишек, ограбивших ту музыкальную лавку, ихнашли запросто – те плевались битыминотами, упоенно обсасывая нержавеющуюсталь, изображая мужчин на перекрестках, игравшихза мелочь. А вот мой дед – ему хватало умане рисковать всем ради того, чтоб урвать миг восторга.Легко вообразить, что от него я и произошла, – от чередысерьезных мужчин, подчинявшихся правилам, – но я бы добавила,что позднее он был танцором, певцом, актером, чьи лучшие ролипошли под нож. Обрезок, гаер,любивший славную байку. Кто бы сказал тебе,что жизнь – череда предупреждений, но еще и волшебство. Однаждыего отправили за коробком спичек, и он положил тот коробокбестерочных в карман мадаполамовой рубашкии побежал домой, бежал так быстро, чтобы поспеть, чтоб быть хорошим,и на ходу весь коробок вспыхнул, и дед сталмальчишкой, бегущим домой по дороге в каньонебудто бы с сердцем в огне. Он смеялся, когда рассказывалэто: сердце в огне, – говорил, чтоб запомнилось.<p>Силовые линии</p>
