Мы прогуляли тот последний урок, сворачиваликосяки в моей чистой квартире неподалеку от барапод названьем «Цветы», который мы любили и навещалитак часто, что разок отец Джоэла нашелвыписку со своей досуха выдоенной кредитки и спросил,Для кого ты все эти цветыпокупаешь? В тот день мы не собиралисьв бар, где Фади держал стол на задахдля друзей и в людные вечера давал нам зависнуть.То был редкий день-бригадун[18], когда солнцеоголялось над сиэтлским У-районом[19], а деревьястояли разгоряченные, и все казалось диким и недозволенным,и мы решили улететь дальше некудаи улеглись под вишнями. Я былакруглая отличница и в деканском списке, но умела свернутьтри безупречных косяка и даже добавить фильтр,спасибо троим пацанам, с которыми познакомилась в одном испанском хостеле.И, добравшись к тому калейдоскопическомуряду древних вишен, мы принялись хохотатьзверски и типа страшно, заразно, а ветерокдул розовыми вишневыми лепестками,и все, кого мы видели, укурились и миловалисьс кем-нибудь, и казалось таким абсурдным,что мы когда-нибудь хоть что-то поймем изнутритемноты, и вскоре стало уже не очень смешно,а серьезно. Истинная и серьезная красотадеревьев – казалось безумным, что онинам даруют все это, до чего недостойны мы, недоумки,до чего скоро мы чуть ли не плакали у их стволов,а они сыпали нам лепесток за лепестком, и мы старалисьзапомнить, как это – принимать этот дар и замечатьпринятие, розовый, розовый, розовый, розовый, розовый.<p>Усы моего отца</p>Прервемся поаплодировать белому костюму с брюками-клеш,широкому раскидистому воротничку, черным, густым уложенным волосам,на этом фото, присланном моим отцом: он самна каком-то сборище у трассы Сонома в начале 70-х.Не могу отвести глаз от этого снимка. Есть лихость,что кажется едва ль не иномирной, эпической, словно Лоркавитийствует в Буэнос-Айресе: Не форма,а ее нерв[20]. Он здесь безупречен, отец мой,на этом фото. Я даже чувствую, будто сижу на лавровойветке рядом, хотя еще не родилась. Он черно-белый, тот снимок.Под пышными усами видно отцову ухмылку. Не время ливнутри меня сейчас движется? Боль и распад,мой отец в его безукоризненно белом костюме, око мира едва способноуправиться с его гладкой, ровной походкой. Уже годмы не виделись, мне не хватает того, как он показываетна свои яблони, не хватает его гладкого лица,где уже нет усов, которые я всегда обожала.В детстве я однажды расплакалась, когда он их сбрил. Уже тогдая была слишком привязана к этой жизни.<p>Ребенок-беглец</p>
