Океан когда-то представал двойственно,в двух местах, на севере он был высокимиледяными волнами бухты Бодега, Диллона и Лимантура,на юге – синим покоемОушенсайда и Энcинитас, зонтикина сонном ветру.Много лет мне понадобилось, чтоб осознать: те две синевы —один океан.Я думала, они непременно отдельны. Должныбыть рассечены посредине неким разломом.На телефоне с бабушкой сейчас:она упоминает, что все цветы,что я послала, – из моего сада, я даю ейв это поверить. Милая ложь ума.Она говорит, ее удивляетчто я люблю растить всякое, не думала,что я из таких девочек, всегда считала, что яребенок-беглец.Она машет рукой – показать мне,как рука становится птицей, кружит,покуда не станет белой чайкою на ветру. Повторяет:ребенок-беглец.Милосердие не вмерзает во время, но перепархиваетс места на место, в суматошном сомненье, где сесть.Детьми нас возили к океану,развод, развлеченье и лето,мы плыли с приливом на юг, покаедва не теряли из виду их,махавших нам заполошно, чтоб мы вернулись,крича, пока мы не возвращались на берег.Однажды она за нами смотрела,а я попробовала улизнуть, в четыре или же в пять,и когда я добралась до конца подъездной аллеи,она не пыталась меня удержать. Даже захлопнула дверь.И я вернулась. Она знала, каково это —быть нелюбимой, заброшенной ее матерью,кататься на велосипеде мимо отцова домас его другими детьми, под вечер,пока ее бабушка не позоветдомой ужинать. В какие-то дни, думаю я,она бы дала мне уйти, в какие-то дния думаю, как она дрожит на берегу.Теперь она считает, будто цветы, что я прислала, —из моего же сада. Выращеныиз семян, с заботой. Ее так от этогопрет, этот ребенок-беглецтак любим до отвала, что ей можно осмелиться и отплытьвдаль от всего этого.<p>Инструментовка</p>Играй я по-настоящему на каком-нибудь инструменте, мне бы по нраву пришлось играть на челюсти, этот треск чего-то мертвого у тебя в руке, того, что колотится о небо и говорит: Я все еще здесь, – хотя совершенно ясно, что ослика больше нет или лошади больше нет, есть только зубы и челюсть, звучат музыкой, как воскрешение или неотступность призрака, или просто потребность. Больше всего мне нравится то, что челюсть – идиофон, что я, было дело, прочла как идеяфон. Но идиофон просто творит музыку тем, что вибрирует целиком, без всяких струн. Мне это нужно. Такое вот круженье на ветру. Все эти шаткие сухие зубы, все старые кости в черепе, весь мир и та фигура, что покачивается с палочкой, чтоб возникала музыка ненастроенная, не отменяемая даже самой смертью.
<p>Если я оплошаю</p> 
