Трое ребят во флуоресцентных жилетах пилятдерево у линии соседского забора, которая, разумеется,линия моего забора, с двумя моими круглоглазыми змеями и моим бродячименотом. То есть, если вы тяготеете к обладанию. Моего, моими, моим.Много недель то дерево, что они пилят, росло с тугой неоново-розовой лентойвокруг ствола. Пометка, чтоб ясно, что ему предстоит умереть.Должно быть, ему не меньше полувека, не плодоносившаяшелковица в густом бересклете, ползущем ей по коре.И все же она нависала над силовой линией. Ее бесплодные ветвиклонились к тому проводу, будто ей до электричества не было дела.Просто тянулась к солнцу из-под черемухи.Ребята хохочут в паузах между рыками бензопилы —металлических челюстей механизма. Это звук, звучащий, как убийство.Я с трудом выношу его, но затем они заговаривают по-испански,и это милосердно – услыхать, что они шутятнасчет жары, насчет списка работ на сегодня. Как-то размой друг Мундо захотел пальмовых ветвей себе в патио,а для того нацепил оранжевую рубашку и взобрался на высоченную пальмув самом центре города. Никто ни в чем не заподозрит мексиканцав оранжевой рубашке, – сказал он, и мы чокнулись бокаламив его новом гавайском баре. Мой дед много лет работал на «Кон Эдисон»[17].Я думала, силовое – это что-то, чем можно повелевать. Что-то такое, чтоможно делать за столом или на рабочем месте – работать в силовом поле.Теперь дерева нет. Нет и ребят, один лишь пень вровень с землей,где прежде высилось то, что ощущалось как мудрость.<p>Прогул</p>
