Сосульки капали и затачивалисьу меня в костях. Даже больное и мрачноемое настроение блестело стеклом,бьющимся и едва ль не декоративным.В моем мире ломких игля строила себе дом из льда,кирпич на кирпич, посаженына угрюмость. И тут, как громадный одичалыйзверь, ты протопал внизпо лестнице на первый этаж, гдея дулась. Я не подняла взглядтебя увидеть, пока тыговорил по телефону с приятелемо лошади или о снеге,или о снежном свете и какон отражался от лошади,и весь такой деловой, и явся деловая, пока не взглянулав твою сторону, и ты, какнекий свежекрещенный грешник,был обнажен, все еще мокрый после душа,голоногий, голый и капавший,и оттуда, где была на коленях,я сделалась посвящена в твое изящество.Твое тело, считала я, принадлежит мне,пока не постигла, что́ есть принадлежность,оно было возвышенным, неотвратимым,подобно перчатке, и посколькуты мне брошен, как вызов, я воссталаиз холода тебе навстречу.<p>Послушание</p>Собака поднимает головус груды мертвойлиствы и поначалуспокойна, а потом сразу нет.Не может меня найти. Низа кипарисом, низа все еще голой калиной.Я, предательница, наблюдаюза ней из окна. Тепло мнеза дверной рамой.Что это – быть целикомлюбимой вот так. Боже,до чего ж она тщитсяменя найти. Идяк ней, я вижу, каквсе ее тело трепещет,когда я проступаю отчетливо.Беру ее на руки,потому что именно этогохочется. Кто ж не хочетвзять на руки своего персональногобога, быть прощенным,угодив тому единственному,кому служишь.<p>Неизреченное</p>
