В следующее воскресенье Жанна услышала урчание мотора. Раздвинув шторы, она увидела, как вдалеке, в саду, «форд» медленно вырулил на аллею, ведущую в гараж. Мсье Ахилл вышел из машины и обошел ее, чтобы распахнуть дверь у пассажирского сиденья. Подав руку, он помог сойти со ступеньки какому-то хрупкому существу. Лицо было скрыто капюшоном, но Жанна не сомневалась: это Изабель. Она кинулась к туалетному столику, налила в тазик немного воды из кувшина, старательно промыла глаза, потом вытерла их полотенцем. Попыталась было расчесать и волосы, но они так спутались, что она оставила их как есть.
Накинув первое попавшееся платье, Жанна выскочила из комнаты и опрометью сбежала вниз по ступенькам. Оказавшись на первом этаже, она устремилась в кухню, где ей пришлось опереться о стойку – перехватило дыхание. Мадам Августа, чистившая картошку, остановила ее:
– Мадемуазель Жанна, так нельзя бегать, это вредно для вашего здоровья!
Кухонная дверь открылась. В комнату ворвался ледяной ветер. Служанка смерила взглядом мсье Ахилла – тот появился на пороге, на волосах у него осел иней.
– Поскорее закройте дверь, пока все мы тут не обледенели!
Он обернулся. За его спиной покачивалась тоненькая фигурка. Он бережно придержал ее за плечи.
– Обопритесь на меня, – сказал он с нежностью, такой неожиданной для его коренастой фигуры.
Та, к кому он обращался, покорно послушалась. На ней был плащ, слишком большой для ее тончайшей талии; под капюшоном черты лица были неразличимы. Мсье Ахилл, не отпуская ее, закрыл дверь. Жанна подошла и мягко откинула капюшон с головы.
– Иза… Ты вернулась… Больше я никогда не отпущу тебя. Больше никогда.
Она крепко обняла ее, почувствовав, до чего же хрупко тело сестры по сравнению с ее телом. Мсье Ахилл и мадам Августа держались поодаль, взволнованные до слез. Служанка шумно высморкалась.
Обхватив сестру за талию, Жанна провела ее по коридору, стараясь шагать медленно, чтобы не утомлять ее. Когда они вошли в гостиную, в камине весело потрескивал огонь, все лампы ярко горели.
Мсье и мадам Валькур стояли у очага, на губах у них блуждали неуверенные улыбки. Жанна в ответ улыбнулась им с бесконечной благодарностью. Вот тогда-то Изабель мягко высвободилась из объятий сестры и обвела взглядом гостиную, и ее брови слегка нахмурились, словно она узнала эти места. Взгляд остановился на диване, стоявшем у камина. Все ее тело застыло и одеревенело, руки затряслись крупной дрожью, она скрестила их на груди, будто защищаясь от нападения. Нечеловеческий крик, похожий на вопль загнанного животного, сорвался с бледных губ. Она рухнула на пол, всем телом содрогаясь в конвульсиях.
Изабель пришлось снова отослать в Сен-Жан-де-Дьё. Доктор Больё, за которым срочно послали мсье Ахилла, вынес вердикт, что у девушки приступ, напоминающий эпилептический припадок. Было очевидно, что она еще не готова вернуться к нормальной жизни вне стен лечебницы. На сей раз Жанна не возражала против ее возвращения в учреждение. Зрелище, как сестра рухнула на пол гостиной, точно сломанная марионетка, заставило ее понять всю меру тяжести ее состояния.
Горечь злопамятства по отношению к родителям сменилась чувством благодарности. В конце концов, они согласились возвратить домой Изабель, несмотря на глубокие сомнения. Жанна сознавала, что вынудила их, но ведь они могли бы и просто не обращать внимания на ее протесты. Их добрая воля обернулась бальзамом, вылечившим ее ярость.
Жанна снова заняла обычное место за семейным столом. Однако трапезы были преисполнены такой грусти, несмотря на похвальные усилия мадам Валькур, старавшейся смягчить атмосферу. Тем временем Жанна вернулась и к музицированию за пианино, наполнив радостью сердца родителей. Каждое воскресенье, после мессы, Валькуры ездили навестить Изабель в Сен-Жан-де-Дьё. Жанна из солидарности решила сопровождать их, несмотря на то что плачевный вид сестры вызывал у нее печаль – та погрузилась в летаргию, из которой, казалось, ее больше не удастся вытащить; она как будто упала в бездонный колодец.
Однажды ненастным утром в середине марта Жанна получила письмо. Головокружительный миг безумной надежды – а вдруг это пишет сестра! – но она тут же узнала почерк Шарля, его долговязые буквы и штрихи. В конверт был вложен только один лист бумаги; даты не было.