– Работа, – спокойно напомнил Джим. После слов Арсеня действительно становилось легче. К тому же сейчас, промакивая смоченной перекисью ватой раздраконенную руку, он был вынужден концентрироваться на процессе. Это было привычно, даже успокаивало. – Но я не знаю, насколько это актуально. С предыдущего места, уверен, меня уволили. Я люблю свою работу, Арсень, очень люблю. – После ваты на коже оставались чистые, радующие глаз дорожки. Джим откинул старую, пропитавшуюся кровью, и потянулся за новой. – Наблюдать, как больной человек возвращается к жизни с твоей помощью – настоящее счастье. Но бумажки, которые для вышестоящих инстанций важнее десятков людских жизней, грызня за места… даже за больных грызлись, представляешь? Спихивали друг другу особенно трудные случаи. Да и сами больные… всякие бывают. Здесь, по сравнению с работой в больнице – настоящий рай, не пойми меня превратно. Мне страшно возвращаться. Не к кому, незачем.
Ещё одна пропитавшаяся кровью ватка. В этот раз ладони Арсеня пострадали особенно сильно.
– А что, обязательно возвращаться к чему-то? – уточнил подпольщик. – А просто на волю – не хочешь?
Джим задумался. Вопрос был не из лёгких.
– Я… не думал… – медленно начал он, осторожно вскрывая упаковку стерильных бинтов – специально не тратил свеженайденные для таких запущенных случаев. – Ни разу не думал о воле как… просто о воле. Что выходить не куда-то, а просто… Ты знаешь, наверное, хочу. Я любил смотреть на небо.
Воля как воля… – просвечивающие полоски охватывали рану слой за слоем, скрывая уродливые шрамы. – Какая она? Я её знаю? Чувствовал?
– Тут такое дело, – Арсень явно оживился, даже поёрзал немного, устраиваясь удобнее, – мы сейчас собираем план дома. И есть версия, что с ним откроется внутренний двор. Это дверь тут рядом, в трёх метрах от твоей комнаты. Представь, можно будет выходить на улицу! Небо там тоже будет. Не всё сразу, конечно, так просто отсюда не выйдешь, но хоть что-то. Я зарисовки буду делать с естественным освещением… – последнее слегка мечтательно.
– Буду выходить иногда, – Джим покивал. – Эти стены… скоро половина обитателей из-за них в депрессию уйдёт. И я с ними.
Файрвуд прикрыл глаза. Сейчас, когда впереди забрезжила возможность хоть ненадолго выходить отсюда, он начал понимать, за что борется его брат: за ветер, за небо, за миллионы возможностей, за открывающиеся дороги. Неудивительно, что раньше Джим не понимал его – он никогда не чувствовал ни этих дорог, ни возможностей. С самых двадцати лет.
– Опять же, – продолжал Арсень, чему-то довольно ухмыляясь, – можно будет там бегать. Или в солнечные дни книжки читать сидеть. Чем дома – всё лучше на улице. И у нас уже семнадцать паззлов. Семнадцать из двадцати четырёх, ты представь! Ещё немного, и будет тебе небо, док. И нам всем тоже.
Джим перебинтовал вторую руку. Теперь они обе, чистые, с почти светящимися белыми повязками, лежали на его коленях.
Тёплые.
Сильные.
В голову стукнулось старательно отгоняемое на протяжении последних десяти минут воспоминание: лестничная площадка, Арсень, и эти руки.
Не только руки, конечно.
Пришлось сделать глубокий вдох.
– Это действительно хорошая новость, Арсень. Самая лучшая за… не знаю сколько, не буду подсчитывать.
– Уже лучше. Что там ещё-то осталось? Вроде же три было.
– Отношения. – Пришлось сжать зубы, чтобы переложить забинтованные руки со своих колен на одеяло. – Мне тридцать. Да это и неважно. Я давно хочу… чтобы рядом был близкий человек. Приходить не в пустой дом, не проводить вечера в молчании, не перебарывать желание снова уйти в двухмесячный запой от тоски. Но… в общем, я распрощался с надеждой, что так будет.
– На мой взгляд, зря. – Арсень смотрел на него, слегка улыбаясь. Взгляд был спокойный. – Надо просто не ждать.
Джим почувствовал, что его слегка трясёт. Взгляд против воли зациклился на губах – чуть улыбающихся, близких – слегка наклониться, и всё.
Чёрт возьми…
– Ну что ты, я не ждал, – голос начал слегка срываться.
Сейчас не сдержусь…
– Я искал, пытался заводить отношения…
Губы…
Голова шла кругом. Привычного жилета нет, рубашка слегка расстёгнута, а жарко – будто в шубе. В самом центре груди, и лицо горит.
– Но с моей стороны бессовестно привязывать к себе девушку…
Сейчас заговорит…
Точно не выдержу…
Краешком сознания Джим даже поразился – и как Арсень до сих пор не заметил взгляда, будто примагниченного к его губам? А взгляд, скорее всего, тот ещё, несмотря на то, что Джим изо всех сил сейчас себя контролирует.
Арсень перестал улыбаться.
– А по-моему, ты просто боишься поверить, что твои мысли тоже имеют право на воплощение, – сказал негромко. – Поэтому и думать боишься. Я не прав?
– Прав, – с последней фразой неуверенность испарилась мгновенно, Джим почти слышал щелчок выключателя. Он чувствовал, что привычное движение улыбки странно стягивает вроде бы адаптированные к ней лицевые мышцы, пальцы, до этого сжимающие одеяло, разжались. – Ты – прав.
Не наклонился, нет – резко положил на затылок Арсеня ладонь, сжал волосы и дёрнул на себя.
