– Тоже дрочит. – Отломил краюшку хлеба. Понюхал. Протянул Арсению. – Буш? Ну, тогда я сам… А вообще, какая разница, мужик или баба? В смысле… это… наоборот я.
– Да-а-а? – Арсений аж привстал.
– А то ли ты не видел. Я всех одинаково нагружаю, Нэт даже поболе некоторых. А почему?
– Почему?
– Потому что может, – подпольщик выразительно ткнул в него горлышком бутылки. Подумал. Присосался. Брякнул бутылочным донышком об ящик. – Но мужики – не моё.
– А пробовал?
– Нет.
– А гей-порно?
– Чёрт, не провоцируй… вот ты про по-о-орно говоришь, а я про баб думаю.
(Ещё через час)
– Что сто-о-оишь, кача-а-аясь…
– Заткнись, – Джек уже ржал, держась за живот, – не… не-у-э-у-э могу я… это вот…
– Давай, давай, – Арсений подполз на заднице поближе и облапил подпольщика за плечи. – Сможешь. Подпевай.
– Чито… сто… чё там?
– Качаясь стоит, – Арсений торопливо отхлебнул из стремительно пустеющей бутыли и продолжил, – то-о-онкая-а-а… ряби-и-и… blua…
– Да иди ты, – Джек отобрал у него бутыль и тоже щедро глотнул, – не буду я ваши рябибли петь.
– Не рябибля, а эта… фоль-клор.
– И его не буду.
Рука Арсеня с его плеч медленно перебиралась к талии.
– Давай, давай… ря-я-ябии-и-бля-я-я…
– Иди нахер…
Арсений прижал его к себе.
– Пой. – Резко развернул к себе лицо подпольщика.
– Не буду, – тот нахмурился. – А-с-с-стань.
(Через десять минут)
– Арсень, заморозишь… зад. И пере…. Пе-ре…
– Яйца, – хмуро подсказал Арсений, сидящий в другом углу подвала. – Их.
– Да пох.
– Мне и тут уд… у-доб-но.
– Как хошь, – сидящий в отсветах печи подпольщик с сожалением окинул взглядом плескающийся на дне бутылки спирт. – Ты… как? Я чёт… не хочу бош-ше…
– Я хочу, – тихо пробубнил себе под нос Арсений, – только вот не спирт.
В своей комнате он не мог уснуть. Вроде и переволновался за день не меньше Джека – Зак здорово их напугал, – и устал со всей беготнёй, да и спирт, пусть и разбавленный, должен был…
Должен.
Арсений перевернулся на спину, уставившись в потолок.
Нет, с ним мне ничего не светит. Ни-че-го. Давай, смирись. Эта лапушка не для…
О-чё-о-орт…
Память, явно издеваясь, подкинула парочку ярких кадров с их сегодняшних посиделок.
Что, не хочешь идти разумным путём? Ну и твои проблемы. Умываю руки, слышишь?
Я страдать не нанимался.
Немного протрезвев, Арсений снова отчаянно принялся за наброски. Извозюкал весь «альбом». Сначала рисовал Кукловода, искал лучшую композицию. Надолго его не хватило. Рванул новый лист, хлопнул перед собой...
Штрихи ложились чёткие, точные, грубо фактурные, создавая на двумерном листе вполне реальный, действительный объём. В этот раз он рисовал на обзоре камеры. В рисунке ничего такого не было.
Подвал, отсветы пламени из приоткрытой дверцы печи. Составленные в ряд, около, ящики. Один раз он видел, как глава Подполья ночевал вот так, лёжа на ящиках у печки и накрывшись старой курткой.
Но это в реале… Карандаш своевольничал. Старые куртки ему рисовать не казалось необходимым.
Рубашка расстёгнута, привычной майки под ней нет, только тени, очерчивающие рельеф мышц. Ремень джинсов тоже расстёгнут, но это уж… совсем поэтическая вольность.
Арсений замер на миг, и быстро, в четыре индекса, мягким карандашом набросал складки сползшей с подпольщика куртки.
Непогрешима будь, истина…
Отвернувшись – так лучше видна линия шеи и выступом – ключицы; рука свешивается с края ящика, полусогнутыми пальцами касаясь пола. У них, у самых этих пальцев, горлышко опустевшей бутылки. Вторая рука покоится на бедре согнутой ноги.
Резко, уже в полузабытьи истошного чирканья – тени глубже, зримее, рефлексы, отсветы пламени – поверх штрихов простым карандашом – мазками оранжевого акварельного и вовсе не предназначенного для этого карандаша, оставляющего ярко-огненной россыпью мягкий грифель…
Хватит…
Арсений захлопнул альбом. С минуту сидел, тяжело дыша, уставившись невидящим взглядом в картину особняка на стене. В себя его привела пробежавшая по картине мышь.
Он снова осторожно раскрыл альбом. Мотнул головой.
Мало того, что получилось действительно хорошо, на каком-то моменте Арсений понял, что теряет контроль.
Быстро поднялся, закинул на плечо проходильную сумку. Альбом прихватил с собой.
В гостиной в этот час никого не было. По крайней мере, так сначала показалось, пока прикрывал за собой дверь. Камин ещё горел. За стенами – почему слышней, чем в коридоре? – шумел октябрьский ветер; этот шум сливался с гулом пламени. У камина сидел нахохлившийся Зак.
На открывшуюся дверь он обернулся, шмыгнул носом и снова принялся смотреть на пламя.
– Ты чего это? – Арсений подошёл, сел рядом с мальчишкой, отодвинув поддон с дровами. – Тебе же Джим ходить запретил.
– Так я допрыгал, – вполголоса сказал малолетка. – На одной ноге. Я теперь так по дому прыгаю, не сидеть же.
– Ну смотри, снова не попадись. – Арсений сцепил пальцы на колене и тоже стал смотреть на огонь. – Ты нас сегодня здорово перепугал.
Шмыганье стало громче.
– Не надо, – совсем уж тихо попросил Закери, уткнувшись подбородком в скрещенные на поджатых коленках руки. – Мне так дома говорили обычно.
– Не буду.
