– Ты торопишься. И ты торопишь меня. Не самый благоразумный поступок.
– Но учитель…
– Нет. – Даже не дослушав, он пресёк её слабую попытку возразить. – Тебе нужно научиться терпению, Алиса. Если ты находишь свободу в пустых митингованиях, подумай о смене фракции.
Подействовало. Фигурка на экране покорно склонила голову и начала бормотать что-то об усвоенном уроке и мудром учителе. До сих пор верит в красивые сказки.
Кукловод мысленно поставил галочку – подбросить ей ещё одну записку с туманными фразами. Она обычно очень забавно находила в них смысл.
За спиной засвистел купленный недавно чайник. Отходить от мониторов не хотелось – как будто отрываешь себя от жизни – но голод давал о себе знать. Мерзкое чувство, особенно сопутствующая ему слабость, и всё же голод помогал чувствовать себя телесным. Не жалким придатком Джона, полипом на сознании, второстепенным малоправным «Я», а самостоятельным существом.
Когда он вернулся к мониторам, ситуация изменилась мало. Всё так же бубнила Алиса, всё так же пустовало большинство комнат – в подвале только обосновалась Нэт со своим верным спутником-паяльником. В прихожей стоял Джим, пялился в пустое пространство у лестницы, строчил в блокноте.
Строит новые коварные планы во имя его, Кукловода, излечения? Выискивает намёки на историю дома? Написал бы уже диссертацию, хоть какая-то польза от его трепыханий.
Арсень сидел у себя. Когда Алиса заткнулась и отправилась к себе, Кукловод увеличил картинку Арсеневской комнаты до полного экрана.
Куча исчирканных листков вокруг, резкие мазки набросков, на компьютере – открытый файл с первичным наброском. Арсень рисовал его, его самого, не Джона. Арсень хотел выразить на холсте Кукловода, а не Джона, не эту размазню, имеющую больше прав только в силу старшинства.
Кукловод судорожно увеличил изображение, оставив на экране только чиркающие по листку пальцы и сам листок, и жадно вперился в проступающие на бумаге черты.
Не так!
Нет!
– Что. Ты. Делаешь. – Голос почти дрожит от еле сдерживаемой ярости. – Ты рисуешь голову или тыкву?
– Накинь мне пяток лет рисовального опыта… – голос Арсеня почти бесцветен, будто он не здесь, эхо от самого себя. – Или свою фотографию.
– Место крепления твоих рук к телу я явно не исправлю, – Кукловод усмехнулся. У него появился шанс утереть нос Джону. – А фотографий не имеется. Но если тебе так нужна модель, это можно устроить.
Шарканье по листу карандаша прекратилось. Пространство перед листом опустело – Арсень опустил руки.
– Знаешь легенду? О строительстве одного собора, – в кадре снова мелькнула рука. Несколько штрихов, и прежний безвольно-вялый, потерянный в попытках найти нужные линии рисунок вдруг начал обретать чёткость. – Когда по приказу царя мастера его выстроили, царь приказал их ослепить. Чтобы не смогли повторить шедевр где-нибудь ещё. А мне чем, – ещё пара штрихов, резче, рваней – и на бумаге почти объём, почти ощутимость материи, – придётся платить, а?
– Не торгуйся, – Кукловод откинулся на спинку стула, держа перед собой микрофон. Его взгляд невольно оглаживал каждую линию проявляющегося рисунка: ЕГО руки, ЕГО плечи, почти ЕГО лицо. Действительно в чём-то похожее. – Я не предлагал тебе выбора.
– Я всего лишь спрашивал цену, торгами тут и не пахло. Но если ты не желаешь говорить, мне остаётся… – руки снова исчезли, открыв весь рисунок, – ждать развязки.
Наглец.
Кукловод выключил микрофон и только тогда позволил себе расхохотаться.
Или Джон совсем распустил марионеток своей мягкотелостью – внутренний двор вот открыл – либо Арсень помаленьку начинает показывать зубы. Впрочем, Перу и положено быть чуть выше других...
А руки на экране рисовали, проявляли его на бумаге, резали грифелем по чертам и линиям. Кукловод переставал слышать ливень за окном, тиканье часов, преследовавшее его ещё с тюрьмы, он жадно впитывал в себя – себя.
Может, если он воплотится нарисованным, голос Джона станет слабее? Не нужно будет крючиться в углу сознания, пока тот, руководствуясь сентиментальными порывами, будет поить подыхающего пленника, подбрасывать записки от имени заключённого, открывать, чёрт его возьми, внутренний двор? Если Кукловода станет больше в этом мире, станет Джона меньше?
Ливень за окном бил, полосовал струями по стеклу, заглушая почти счастливый смех раскручивающегося в компьютерном кресле человека.
====== 19 ноября ======
Это никогда не закончится. Я просто умру вот тут, среди пыльных книжек. Или нет, нет. Не так. Надо умереть там, где больше всего трагизма. В прихожей у двери. Или на кухонном столе. Или…
Третий день весь дом был во внутреннем дворе. Люди с ума посходили от радости, что кроме серых стен особняка с облезлой штукатуркой могут увидеть небо. Даже дождь их не смущает. В коридорах стояла тишина.
