Я бегу, я задыхаюсь, но меня уже не догонят. Могут выпустить собак. Я убью собак. Я убью любого, кто посмеет мешать мне.
Грязь.
Грязь.
Влажными комьями падает из моей руки. Перед глазами – белый могильный камень, и я падаю на колени. Снова душно, но теперь меня душат рыдания.
Не успел.
Не смог.
Стремился на свободу к ней – и не успел.
– Прости меня, мама…
Джим расположился в библиотеке. Сегодня к нему подошли все последователи, начиная с обеда, где Маргарет, отводя глаза в сторону, отозвала его в угол.
– Джим, я… что бы между нами ни было, но я не хочу идти за Алисой. Я пойду за тобой.
Он крепко обнял девушку и поблагодарил. От всего сердца, чтоб и без того настрадавшаяся из-за него последовательница почувствовала, как для него важны её слова.
Тогда он решил, что раз уж довольно скромная Марго решилась на подобное «признание», то за остальными дело не станет. И действительно, один за другим, до установленного срока собрания почти все подошли к нему и изъявили желание присоединиться к работе. Не подходила Лайза, это ей и незачем, она ему утром под дверью оставила шкатулку с газетными вырезками и стопку подобранной им в библиотеке литературы.
Не подходил Энди – забыл, скорее всего.
Джим подозревал, что люди просто хотят получить задания до срока, чтобы не сталкиваться с Алисой и не заявлять о своём решении при ней. Трусовато, но их можно понять, Джим и сам бы не хотел связываться с этой фурией.
А потом она подошла сама. Посмотрела по-особенному, очень внимательно, сказала, что он достоин вести фракцию и попросила материалы, о которых он говорил. Даже жалко было ей отказывать.
– Не можешь, – взгляд Алисы стал ещё внимательнее, а после – удивительно – она понимающе кивнула. – Хорошо. Тогда я готова выслушать твои предложения. Что мне делать?
Пришлось признаться – здания с прошлого раза не особенно изменились. Газеты, прошлое дома. Хотя склеенную семейную фотографию он ей отдал. Сама попросила.
И вот теперь – библиотека. Едва дождался, пока под вечер в комнате никого не останется.
42 страницы – один дневник, 20 – начало второго. Достаточно зацепок.
Дверь закрыта. Испытание начато.
Джим поднял лицо к камере, равнодушно мигающей красным огоньком.
– Я хочу поговорить с тобой, Кукловод, – начал он. – Ты не можешь отмалчиваться вечно.
– Джим Файрвуд, надоедливость – ваша с братом фамильная особенность? – Устало-хриплый голос. – У меня нет настроения для философских бесед.
Озноб. Температура. Насморк, от которого помогают только самые сильные капли, но после из носа течёт и течёт, только успевай дёргать из пачки салфетки.
А теперь вот Джим, всерьёз настроившийся залезть к нему в душу.
Джон недовольно заёрзал в стуле, стараясь поудобнее завернуться в плед.
Когда Кукловод понял, что предотвратить болезнь не сможет, он резво забился поглубже, оставив Джона самого разгребать последствия его а) – недосыпа, б) – переутомления, и в) – ночных прогулок с мокрыми волосами.
Может, он просто не знал, что так нельзя?
А утром, за полчаса перед будильником, Джон проснулся от одного из своих самых постоянных кошмаров. Сначала побег из тюрьмы, страх, ожидание погони, а потом – могила матери и полная безнадёги неизвестность перед самым его носом.
Кошмар преследовал его давно, с самого Первого акта. И порядком измучил.
– Ты отказываешь ученику в уроке? – насмешливый, слегка искажённый системой передачи голос Джима.
Сначала предыдущие уроки усвой, – пронеслось в голове чрезвычайно язвительным тоном, но озвучивать мысль Джон не стал. Вместо этого поинтересовался:
– Тебе потребовались уроки? После такого перерыва? Сомневаюсь, что тебе нужен урок, Джим Файрвуд. Скорее, тебе не терпится разузнать побольше обо мне.
Свербит в носу. Проклятие. И не помогает ни медленный выдох, ни поднесённый к носу палец.
Кое-как успев выключить микрофон, Джон оглушительно чихает.
– Ты мне действительно очень интересен, – док не спорит, но головой качает отрицательно. – И я хочу помочь тебе. Ты же не просто так собрал нас здесь. Желаешь научить, в то время как мог просто убить или заставить убивать друг друга…
Ну почему, почему он не последует примеру брата? Вот Джек – считает Кукловода маньяком и не ищет никаких подводных течений. И за свободу борется.
Хотя, двух Джеков Файрвудов особняк не выдержал бы.
Джон вытирает нос тысячной по счёту салфеткой и включает микрофон.
– Я – не консервная банка, Джим. Не надо меня вскрывать.
Как там обычно Кукловод общается?
Совсем не соображаю…
– Борись за свободу, Джим. Или ты решил променять её на примочки обездоленным?
Вот, вроде, как надо
– Я помогаю тем, кому это нужно, – спокойно возражает тот. Вот и поспорь с ним, со здоровым, когда собственный мозг превратился в кипящую кашицу.
Начну обливаться
– Твоя помощь, Джим, превращает их в бесполезные ошмётки мяса.
Ошмётки?
Я сказал – ошмётки?
– Хорошо, о чём ты хотел поговорить?
– О тебе, – Файрвуд откликнулся с готовностью. – О твоей семье, твоём прошлом.
– Спрашивай.
Что угодно, только не говорить самому.
– У всех есть семья. Какая была у тебя? Мать, отец, брат?
Мать, отец, брат
