– Проблема, – согласился Арсений, делая отрывистый взмах указательным пальцем. – Посмотрим… Техник при съёмочных группах? В оптике ж помимо прочего шаришь? Они куда только не выезжают. Была у меня знакомая из съёмочной бригады BBC… – он щедро глотнул из стакана и продолжил на волне озарения, – они всё про природу снимали, лосей там всяких, сусликов… Короче, всё такое. Так вот – куда только их группу не засылали. Помнится, в отпуске один раз напросился с ними слетать на Тибет, ну, так сказать, зайцем, так потом такие фотографии были… А это я к чему? – он повернулся к лидеру, – а к тому. Знакомство-то у меня в той среде осталось, так что приспроситься могу. Как идея?
– А вполне, – Джек отсалютовал ему стаканом. Выпил в три глотка, помотал головой. – Мне если матчасть подтянуть… – он перестал улыбаться, но выражение было упрямое, а не тоскливое, как до этого. – Даже если Эжени меня не ждёт и идти некуда. Всё лучше, чем постоянно сбегать. Блин, Эрсей, ты всегда по жизни такой гениальный был, что ли?
– Э-э, – Арсений, усмехнувшись, помотал перед ним пальцем. – Я просто истину одну знаю. Нафиг ждать и подстраиваться под жизнь. Берёшь её… – Осёкшись, он понял, что глинтвейн незаметно своё дело сделал – комната слегка плыла, мягкий мрак гостиной нахлёстывал на пятачок света перед камином, размывая его в себе – и невдомёк, что это просто камин гаснет. А в затуманенной голове на слова «берёшь её» почему-то нарисовалась картинка – он в библиотеке, прижимает к стеллажам слегка растрепавшуюся Тэн. В тёмном взгляде напротив нет привычной непроницаемой стены, только огонь, он знает, так может быть, так есть, и целует её – долго, сильно, глубоко, скользя ладонями под строгой чёрной одеждой, сминая ткань в складки и с упоением ощущая, как тонкие длинные пальцы впиваются в его спину.
Ох ты ж бля
Он помотал головой.
– О чём я там?..
– О жизни, – Джек мотнул головой.
– Ну-у-у… Короче, либо ты её подомнёшь, либо она тебя выебет. Морально. Много раз подряд. Вот так вот.
– Морально… Жизнь или маньяк.
– Или маньяк, – согласился Арсений. – Но тут же смотря как смотреть… Вот мы думаем, он вроде такой… весь типа… Ну ты понял. А вот представь, головная боль у бедолаги каждый день. То камера заискрит, то жучки сдохнут, потому что, видите ли, крысы какие-то с глушилками бегают, то все носятся – хрен уследишь, то книги портят в библиотеке – ценные экземпляры! Ломают обстановку. Кот обоссал антиквариальную… антикварную вазу, Последователи гундят и просят уроки, Алиса каждые три минуты в любви признаётся, Подполье опять доковырялось, разнесли полдома, да ещё и ходят обзываются…
– Словами нехорошими, – хохотнул лидер, уловив мысль. – А после этого… корми их ещё… лекарства подкидывай…
– Свободе учи, нехристей! – Арсений, разойдясь, стукнул кулаком по пуфику, на котором сидел. Джек ржал.
– Во-о… да он же после такого ангел… Эй, ангел! – крыс махнул рукой камере, но Арсений вовремя поймал его за запястье. Лидер не обиделся и перебрался на его пуфик, вытолкав хозяина к краю. Арсений опомниться не успел, как Джек привалился к его плечу – видимо, опьянение брало своё.
– А ты, – уже слегка заплетающимся языком заговорил, когда в камине остались одни угли и темнота доползла до их ног, – почему из дома сбежал? Так же, как со мной, э?
– А, не совсем. – Арсений слегка накренил стакан, чтобы поймать остатками глинтвейна отблеск от углей. – Просто я всегда знал, что буду жить так, как хочу. Для этого надо было подождать. Вот я и ждал – до семнадцати.
– А пош-шему до семнадцати?
– До этого я за сестрой приглядывал, – отозвался Арсений нехотя. – Нас отец растил, ну и я, как старший...
– И эт со скольки ты…
– С семи.
– Ну и ну. А малявке, получается... ты говорил, у вас разница в пять лет... два года, выходит. Умерла?
– Кто?
– Мать. – Джек потянулся к котелку.
– А, не. Ушла. Я помню, как уходила. Э, мне тож подлей… Ага, хватит. Она странная, знаешь... Никогда не видел, чтобы она улыбалась, ни разу. Хотя отца любила... Но у них вообще что-то непонятное было, между ними. И какая же она красивая… Знаешь, сколько б времени ни прошло, я понимаю – это самая красивая женщина, которую я видел. Высокая, стройная, кожа смуглая. Волосы чёрные-чёрные, густые, если распускала – были до колен. Глаза тёмные, с поволокой. Полукровка, наполовину русская, наполовину китаянка.
Джек ожидаемо захмыкал.
– Так ты…
– Ну да, на четверть китаец, – Арсений легонько хлопнул его по затылку, чтоб не борзел. – Но языка не знаю. Мать с нами не говорила на нём. Это папаша на двух говорил, что со мной, что с сестрой, с самого нашего рождения. Он же синхронный переводчик. Потому я так хорошо на английском шпарю…
Он замолчал, прищурившись и глядя, как темнота проглатывает лохматый призрак ёлки.
– А что ещё… – Джек пошевелился рядом, выводя его из задумчивой созерцательности, – про мать?
