– Она всегда была грустная. Нет, слёз от неё не дождёшься, но во взгляде такая тоска… А я, малолетний сопляк, готов был мир перевернуть, чтобы она улыбнулась. А в один солнечный апрельский день она ушла. – Арсений глотнул из стакана, перевёл взгляд с ёлки на догорающие в камине угли. – Папаша в комнате закрылся, не вышел. Он потом долго в себя прийти не мог, любил её без памяти. А она сказала мне, что не может остаться. И, дьявол, до сих пор, как вспомню эту тоску в глазах… Потом наказала беречь сестру. Мелкая ревела, сама не понимает ещё ничего, но чует, что дрянь какая-то творится и ко мне жмётся. Я её только обхватил и смотрел, как мама уходит, как дверь за собой закрывает. А когда замок щёлкнул, понял вдруг... Не важно. Так мы и остались втроём. Нет, я не жалуюсь, у нас клёвое детство было. Папка ж не только переводчик, он ещё и ролевик, где мы только не побывали...
– А, поди, здравствуй дедушка Толкин? – понимающе хмыкнул Джек.
– Ага. Папаша шалопай, конечно, но добрый, и нас с сестрой любил с собой брать. Мы так и на игры ездили, ещё он нас часто в горы вытаскивал, в походы. То на природу, то за город, там у нас в коттедже дед и бабка жили по отцовской линии. Там я, кстати, свой первый фотоаппарат на чердаке нашёл... Ну, походу, это была судьба. А мама иногда на выходные приезжала, такая же чужая, красивая... У неё больше никого не было, жила одна. Думаю, она тоже любила исключительно моего непутёвого папашу, но никогда об этом не говорила. Как щас помню, от неё всё время пахло пионами, особенно от волос. Цветок такой, знаешь? Нет? Ну ладно. – Пальцы сжались на рёбрах стакана. – Зато сестра хорошей девчонкой выросла. Милая, добрая, на Дженни похожа. А я уехал жить так, как хотел.
– И не жалеешь? Что уехал.
– Не-а. Где жалеть, если у меня тут не жизнь, а сплошное приключение, – Арсений ухмыльнулся. Не выдержал, взлохматил волосы грустно-задумчивого лидера. Джек попытался увернуться, но без особого энтузиазма.
– Да ладно, чего мы всё о прошлом-то? – Арсений разлил варево из почти опустошённого котелка. – Оно в прошлом и ничего с ним не сделаешь. Давай вот лучше… за настоящее. Потому что пока мы в нём – мы можем всё.
Стаканы глухо столкнулись стеклянными боками.
После тоста заговорили о фракциях, потом о Рождестве и приготовлениях, а спустя минут пятнадцать и ещё полтора стакана разговор, причудливо вильнув, принял уж совсем несерьёзный характер. Арсений к этому времени перелёг на диван, ногами к камину, а Джек единолично занял придиванный пуфик.
– Непорядок, – возвещало с пуфика светило междугородней конторы монтёров, – вот мы с тобой – двое. Ни в Подполье уже… чтоб тебе, Билл, пусто было… ни в… тьфу-тьфу… Последователях. Своя фракция. А название? Нет названия. А значит, юридически…
– Тогда давай думать, – Арсений поднял последний стакан с глинтвейном наподобие флага. – Чё там в названии?
– Ну… идея движения, основные постулаты чтоб…
– Погоди.
Арсений резко сел, всё так же держа перед собой на вытянутой руке стакан. Показалось вдруг, что так шансов расплескать меньше.
– П-одпольшики, п-оследователи. И нам «п» надо.
– Парл… парламентёры.
– Ерунда какая-то.
– Педагоги? Блин, ничего на «п» не приходит. Вот сразу все слова из головы вылетели.
– Парламентёры, педагоги…
Арсений обвёл глазами комнату, силясь разглядеть хоть что-то на «п». Как назло, всё не на ту букву попадалось. На «а» – было, хотя название «апельсинка» Джек точно не принял бы. Рояль тоже не подходил, как и камин, и зонт…
– Патриархи, – буркнул Джек себе под нос. – Ерунда тоже. Ну чёрт с ним, а глаголы на «п»?
– Пиздить.
– Нецензурно.
– П… портить?
– Ну Арсень, ну чего ты…
– Парлментёрить.
– Были парламентёры.
– Подрывать.
Сошлись на том, что будут называться Подрывниками, после чего Джек разлил последние остатки глинтвейна в почти опустевшие стаканы.
Темнотища, какая бывает только под утро. В тёмном жерле камина чёрные тени и красные всполохи – отсветы последних углей.
– Слышь, Арсень… – сонное бормотание рядом.
– Чего?
– Шесть… Поздравлять уже?
– Ну…
– Поздравл…вл… хр-р-р…
Пришедший около восьми утра Джим застал «подрывников» мирно сопящими на диване в обнимку. Пустой котелок одиноко болтался в погасшем камине.
Кукловод целый день упорно давил в себе желание выключить камеры. Он ненавидел предпразничную суету, и чем больше наблюдал её, тем сильнее ненавидел.
С самого утра всех переполошила фееподобная возлюбленная Джона. Она, нужно отдать ей должное, сама носилась больше всех: приготовила завтрак, раздала всем задания и, наряду с Джимом-подпольщиком, занялась приготовлением праздничного стола. Сияние Джима было заметно даже через камеры. Ну правильно, столько продуктов.
Как бы Кукловод ни был против подобных растрат на марионеток, равно как против всего праздника, это было желание Джона. А у них было принято не оспаривать поступки друг друга. Сделано – значит, сделано. А то, если Кукловод начнёт сам своим действиям противоречить, чего тогда от марионеток ждать?
