Слегка выпустил.
Снова погрузил.
Пальцы на затылке сжали его волосы ещё сильнее.
Джим вдруг осознал: он стоит на коленях, заглатывает пенис двадцатилетнего любовника, и ему это так нравится, что хоть с ума сходи.
А рот тем временем уже усердно полировал вышеозначенную часть тела, активно помогая себе незанятой рукой. И когда Арсень кончил, у Файрвуда даже не было мысли выплюнуть. Проглотил, про себя посмеявшись, что – полезно, чистый белок.
Конечно, для секса поцелуи необязательны, и можно было бы повалить Арсеня на кровать, трахнуть, но почему-то Джиму не хотелось, чтобы так. Поэтому он встал с колен и тепло поцеловал подпольщика в шею, ниже уха.
– Я пьяный, Джим, – тяжело выдохнул Арсень, чуть приоткрыв потемневшие глаза. Сильные пальцы скользнули в его волосы, слегка оттягивая пряди. – Всё, на что способен – это смотреть на тебя, тихо сходить с ума и пьянеть ещё сильнее. Если устроит…
– Нет, Арсень, – Джим улыбнулся. – Завтра-послезавтра я буду здоров, и тогда мы вместе и с ума посходим, и опьянеем, и я трахну тебя в нескольких позах. А если ты заболеешь – мне этого счастья ещё неделю не видать. Так что иди.
Последнее прикосновение к щеке, еле перебарывая желание плюнуть на все медицинские догматы...
Арсень и не подумал отстраниться. Вместо этого медленно-медленно наклонился к его губам.
У Файрвуда перехватывает дыхание не смогу оттолкнуть что ж ты делаешь пока Арсень проводит пальцами по полоске оголённой кожи на его шее.
Проскальзывает указательным под полуразвязавшуюся чёрную ленту.
Медленно тянет её на себя.
– А это моё по праву, – мягко произносит почти в губы, тянет, тянет на себя прохладную, гладкую полоску ткани, – ну, док, ты же не подумаешь отбирать у именинника обёрточную бумагу, когда подарок уже наполовину распакован?..
Последователь не может вымолвить ни слова. Арсень, довольно улыбнувшись, прячет ленту в карман. Спокойно застегивается и, одёрнув складки одежды, скрывается в полосе света за дверью, даже не обернувшись. А Джим с тихим неудовлетворённым стоном падает на кровать и заново обхватывает всё ещё напряжённый член.
Клятая же ты простуда…
Арсений, понимая, что уснуть после такого не выйдет, направился обратно в гостиную. Голова кружилась, редкие светлые освещённые участки коридоров, чередующиеся провалами тьмы, казались чем-то нереальным, из другого мира.
Коридор качнулся, и Арсений торопливо опёрся рукой о стену в двух метрах от двери гостиной. Пришлось закрыть глаза, стены начали гнуться уж совсем неприлично.
Буду сидеть у камина и бухать. Один.
Когда ты успел сдаться, Арсень? Не Арсений, нет, к чертям… Софи меня звала так же, иногда, только на французский манер, как-то так «Арсени», ещё картавила, её это забавляло, а я тоже сходил с ума… Я… Когда расписаться успел, а? Джеймс Файрвуд, когда я успел в тебя вляпаться по самое…
– Я пьян, – Арсений душевно выругался и отлепился от стены. Хотелось надраться так, чтобы света белого не видеть. Ну или не белого, а жёлтого, от свечей в гостиной. Он всё-таки сделал три последних шага, кое-как открыл дверь. Завалился внутрь, в пропахшее едой, вином, свечным нагаром, ёлкой и мандаринами тепло гостиной. В ноги ему бросился Табурет, завертелся вокруг. Арсений наклонился, сгрёб его за шкирку и усадил себе на руки. Кот был не против.
– О, я думал, буду тут в гордом одиночестве… – от ёлки ему махнул рукой пьяный лидер. Он лежал там, среди стащенных с дивана подушек, странно, как-то кусками освещённый разрозненными гирляндовыми огоньками, и грустно, вдумчиво, по дольке, сокращал жизнь чищеного мандарина.
Арсений вместе с Котом прошёл к нему, плюхнулся рядом на ковёр и мрачно выдал:
– Блять.
– Чё так? – поинтересовался Джек.
– Хочу надраться. Есть ещё?
– Обижаешь… – Крыс, запустив руку себе за спину, долго шарил под мохнатыми ветками ели, после чего извлёк на свет едва початую бутылку. – Если душа требует – вперёд.
– Требует, ох как…
Арсений щедро глотнул и, прижав к себе бутыль, занюхал рукавом. Заедать не хотелось, хотя со стола и не убирали, наверняка что-то осталось.
Джек сидел рядом и отработанными движениями чистил мандарин. Дочистил, подумал, разделил оранжевый шарик на две половинки и протянул Арсению ту, что поменьше.
– А я вот, – глубокомысленно произнёс крыс, – сижу тут…
– Угу. И спать тут?
– Ну… да. Влетит наутро… от Дженни, от брата влетит.
– Замёрзнешь ещё.
– Замёрзну…
Вот так, в философском молчании они свели в небытие ещё по паре мандаринов – Джек умудрился подгрести целую кучу под ёлку, вроде заначки, со стороны не видно, только если с пола смотреть.
– Ну а если… не тут если… – крыс снова подал голос, – к тебе? Так там лестница.
Табурет, громогласно урча, принюхался к мандариновым шкуркам. Чихнул.
Гостиная закружилась по своей оси, и, чтобы не свалиться, Арсений закрыл глаза и потряс головой.
– Лестница… – Комната неохотно, но кружиться перестала. – Зато кровать двуспальная.
– И чё?
– Ну, удобно. Двое… типа… поместятся.
Арсений снова приложился к вину. Джек, терпеливо дождавшись своей очереди, сделал то же самое.
