Мелодия громче, громче, сознание всем собой соприкасается с каждой нотой, всей своей сущностью Файрвуд нажимает на клавиши. Почему соната такой силы, такой потрясающей мощи – четырнадцатая? Или Бетховен мыслил другими категориями?
Три низких, вибрирующих интервала в левой руке, на усиление, в правой – лёгкие касания высоких нот.
Деминуэндо…
И снова – негромкие, мелодичные переборы. Так – до нового крещендо, до нового вибрирующего комка в груди, превращающего кровеносные сосуды в струны.
Как будто не он играет. Как будто им играют, иначе – почему он с таким содроганием ждёт звуков, вызываемых своими же пальцами? И эта пауза, периодически проскальзывающая в основной ткани музыки, как будто замирание сердца перед падением.
И – падение, новые переходы, новые переборы. Новые интервалы в левой руке, после которых кажется, что сердце уже никогда не начнёт биться.
Последние ряды нот, такие недосягаемые в начале, воспринимаются как обещание продолжения.
Деминуэндо, Джим. Деминуэндо… – голос в голове до ужаса напоминает Арсеневский. Но он спокойный и ниже. После него не хочется никуда идти, ни в какую ванную, а хочется закрыть глаза и молчать, молчать…
Деминуэндо…
Последнее касание клавиш. Руки поднимаются, всё ещё не веря, что музыка закончилась. Джим и сам не хочет в это верить, но факты – наиупрямейшая вещь на свете.
Поэтому его ладони мягко закрывают крышку рояля и ложатся на колени.
А сам Джим открывает глаза и смотрит на обнимающего Дженни Арсеня. Они уже не танцуют, кто знает, сколько. Оба стоят посреди гостиной.
Арсень медленно, будто даже немного сонно, улыбнулся, отпустил Дженни, подошёл к Джиму и, наклонившись, обдав запахами вина и мандаринов, крепко обнял.
– А это нам на людях можно, – шепнул на ухо, на секунду зарывшись носом в волосы, и уже громче, пьяно-искренне, выпустив его, добавил: – спасибо, Джим. Лучший подарок для постаревшего на год Пера.
Дженни позади захлопала в ладоши, к ней присоединились все немногочисленные оставшиеся в гостиной. Даже Джек соизволил оторваться от поедания мандаринов и хлопнуть два раза.
Ну вот, только успокоился…
Но тело уже не бунтовало. Ни после шёпота на ухо, ни после объятия. Тело намекало, дескать, неплохо бы, Джим, уединиться с Арсенем – не более.
Решив не отказывать себе в маленьких радостях жизни, Джим незаметно пробежал пальцами по ладони Арсеня и благодарно поклонился публике.
– Спасибо, спасибо. Но благодарить нужно не меня, а Бетховена. Арсень, – обратился к подпольщику, – я немного пьян. Проводишь?
– Уже уходишь? – Дженни даже немного расстроилась.
– Устал, – Джим улыбнулся ей.
– Провожу, конечно. За такой-то подарок, – Арсень, слегка покачнувшись, перестал опираться на рояль. – И сам… баиньки, наверное. Джен, спасибо за вечер… Как всегда.
Джим с трудом дождался, пока Арсень наобнимается с Дженни, с засмущавшимся Джимом-подпольщиком, благодаря за «торт», потом с ещё раз поздравившей его Лайзой и под конец попробует облапать уже изрядно пьяного и занявшего стратегически важную позицию под ёлкой Джека. Тот швырнулся в него наполовину чищеной мандаринкой, но обнять себя всё-таки позволил, после чего Арсень прошествовал к двери и распахнул её в коридорную тьму.
– Только после вас, мэтр, – объявил с поклоном, ухмыляясь.
Джим укоризненно покачал головой, улыбнулся помахавшей ему Дженни и вышел.
Комната приняла их прохладной и уютной темнотой. Арсень по привычке включил прикроватную лампу. Джим, захлопнув дверь, подошёл, привлёк его к себе и уткнулся носом в основание его шеи.
– Э-э-э, док, – насмешливо заметил подпольщик, – а болезнь?
– Она через прикосновения не передаётся.
Джим коснулся губами шеи Арсеня, чувствуя, как на его спине смыкаются те самые руки, на которые он полвечера пялился. Это было потрясающе – стоять, обнявшись, в полутёмной комнате и чувствовать, как голову кружит хмель.
Его губы спустились ниже, к ключицам.
– А я понял, – хриплое сверху. – Ты используешь болезнь как предлог, чтобы мне отомстить.
– За что? – короткий перерыв между поцелуями, и снова – ощущение горячей кожи на губах.
– Не знаю. Но месть страшная.
Джим, не прерывая поцелуев, провёл ладонями вниз по спине Арсеня и скользнул ими под толстовку.
– Джим?
– Ммм?
Ладони поползли вверх, поднимая толстовку подпольщика и оголяя живот, грудь. Джим тихо вздохнул в шею Арсеня. Опустился на колени. Прижался губами чуть ниже пупка.
– О’кей… – Арсень шумно выдохнул и привалился спиной к стене. – Я согласен…
Джим расстегнул заклёпку его джинсов, расстегнул замок и вынул уже вполне в боевой готовности член. Огладил его по всей длине. Обхватил ладонью.
Горячий. Пульсирующий. Джим почувствовал, как от одного осознания происходящего его собственный член начинает прямо-таки рваться на волю. Пришлось выпустить, и, справедливости ради, обхватить ладонью и его.
Вверх-вниз, рвано, синхронно. И сейчас бы встать, впиться голодно в губы, но – нет.
Облизав головку, Джим медленно погрузил её в рот.
На затылок легли горячие пальцы.
Сжали.
Рот сам собой наполнился слюной, и Джим, дрожа, начал погружать член глубже, пока тот не упёрся в горло.
