А телятина – подарок Кукловода. Заказал по телефону, после чего покинул тело Джона на весь вечер… и сегодняшний день. Ни одного поползновения перехватить контроль за… почти сутки. Тоже своеобразный подарок.
Только Джон не любит с кровью.
– А у меня тост! – неожиданно на мониторе Арсень встаёт и вытягивает перед собой бокал, – за Кукловода. Ладно, ладно, – смилостивился, увидев удивлённые лица товарищей, – не совсем за Кукловода. За праздник, который он позволил нам устроить. Так хорошо?
Никто не протестует, и Перо, обернувшись, с хитроватой и грустной улыбкой салютует стаканом в сторону стеклянного глаза камеры. Остальные эту улыбку не видят.
Джон, тоже улыбнувшись, салютует монитору в ответ.
Сейчас бы подать знак, что он услышал тост в свою честь.
Да и попрощаться хотелось бы.
Но – не судьба.
Где-то изнутри нарастает горячий комок тьмы, давит, давит на грудную клетку.
Последний глоток вина. Не хочется, пьёт только чтобы тост Арсеня не пропал даром.
Всё-таки, он здорово успел привязаться к некоторым обитателям особняка. К тому же Арсеню. Или Джиму, несмотря на то, что тот постоянно навязывает ему свою помощь. И, раз привязался, тем вернее нужно уходить. Потому что… нельзя привязываться к марионеткам. Это почти закон выживания.
Про Дженни и говорить не стоит. По поводу привязанности к ней он уже давно ощущает всплески раздражения Кукловода. Если бы потянул дольше...
Последним, прощальным взглядом обвести веселящуюся компанию в гостиной, закрыть глаза.
Вдохнуть поглубже. Упасть. В тёмную глубину себя, изредка вспыхивающую огненно-алыми трещинами.
Задохнуться.
Захлебнуться.
С колен спрыгивает Табурет, шипит враждебно, пучит жёлтые глазищи.
Кукловод открывает глаза.
Кукловод, отрываясь от созерцания мониторов, снова и снова оглядывает свою ладонь. Сжимает пальцы в кулак, очень сильно. Разжимает. Вслушивается в работу каждого сухожилия.
Ему всё ещё не верится, что это тело – его. Полностью. Не будет одёргивающего голоса в голове, не будет Джон ворочаться недовольно каждый раз, как Кукловод сделает что-то выходящее за рамки интеллигентной пропаганды истинных ценностей.
Это – его рука.
Это всё – его тело.
Он сидит перед своими мониторами, наблюдает за своими марионетками.
Полночь. Без нескольких минут. Все наелись, наигрались, разошлись – завтра начинаются трудовые будни.
Джон считал, что подобные перерывы в работе марионетками необходимы.
Кукловод считает, что такими перерывами вполне служат перерывы на сон и еду. Но этот праздник был желанием Джона, поэтому Кукловод не стал обрывать его на середине.
Дженни спит в своей комнате.
Джим только собирается – в его апартаментах сидит младший брат, мастерит нечто в углу кровати и старается не обращать внимания на пристальные взгляды дока.
Не дурак же Джим: его брат не вопит каждую минуту, не таскает с собой Арсеня и, кажется, мало ел.
Хотя, Кукловоду это всё безразлично.
Он увеличивает изображение с камеры в комнате Пера на один из мониторов. Арсень пишет. Он заканчивает обещанную Дженни картину. Сидит на кровати перед стулом, на спинку которого опирается грунтованный холст. Вокруг – тюбики красок, ёмкости под пластификаторы и воду, кисти, мастихин, куски картона с пробами мазков, тряпки, о которые он иногда вытирает кисти и руки. У кровати – опрокинутый стаканчик из-под кофе. Перо работает с увлечением. Не торопясь, иногда откидываясь, чтобы с расстояния посмотреть, как очередной мазок лёг в общую панораму. Рука, держащая кисть, наносит плавные, мягкие мазки. Иногда кисть сменяется мастихином, Арсень ребром инструмента очёркивает прожилки, контуры листьев и шишек. Арсень пишет хмель. Он умиротворён. Вовсе не так, как Арсень писал его, Кукловода, в первый раз – отрывисто, бешено, словно ловил ускользающую пульсацию только что вырванного сердца.
Но в этом всё равно жизнь!
Ещё пара кликов на увеличение. Пристально вглядеться в движения, в выражение лица.
Не понимаю
В комнату с понурым видом заходит Джек.
Кукловод, вздрогнув, в недоумении просматривает комнату Джима.
Джим спит. Кровать разобрана. Бардака, созданного братом, как будто и не было.
И когда успел?
Джек заходит в комнату Арсеня, топчется у двери.
Зачем Перу это недоразумение? Почему он тратит на него своё время? Почему фотографирует, рисует?
Кукловод в раздражении прибавляет звук динамиков.
– Собираешься протоптать дыру до первого этажа? – спокойно осведомляется Арсень. Он и не подумал откладывать кисть, только прищурился на своего лидера, высунувшись из-за картины.
Джек уселся на ящик, спиной к Перу.
– Работать надо, – выдал хмуро, подтягивая ближайшую коробку.
– Надо, кто ж спорит, – кивком согласился Арсень, возвращаясь к картине.
Некоторое время ничего не происходит.
– Знаешь, что, – Арсень вдруг кладёт кисть на сиденье стула и откидывается на кровати, заложив руки за голову. – Мы вчера договорились, что утром всё забудем. И – привет – утро давно уже прошло. Или скажешь, что я не уточнил, какое именно утро, а?
Крыс зашебуршился активнее. Потом вдруг замер.
– Извини, – до ужаса хрипло.
Арсень снова сел.
