– О, да это просто эмпатия, – Арсений дрожащей рукой вытер со лба пот. – Медленно синею, чтоб тебе по цвету соответствовать. Это, знаешь ли, среди парочек нынче модно.
– Тогда ты как-то заблаговременно начал.
Джим, подведя его к двери кинотеатра, медленно убрал его руку со своих плеч. Повернулся лицом.
– Испытание будешь активизировать?
Арсений заглянул в его глаза. Тёмные, но как будто поблёкшие. Проклятый холод за грудиной надавил сильнее.
Может, наружу хочет, через рёбра?
– Я ещё не окончательно сошёл с ума. Не пройду же.
Док сунул ему в руку фонарик.
– Не вырони, дефицит. Заберу тебя через полчаса.
Арсений молча кивнул, дождался, пока Джим включит второй фонарик и развернется, и только тогда прикрыл веки. Отчасти чтобы дать себе передышку, отчасти – не хотелось предоставлять холоду новый повод грызть себя изнутри, то есть, смотреть, как Джим возвращается в гостиную нести вахту у трупа. А это именно что труп. Сам Джек в Сиде, в тёмном озере на цепях.
Хвала потолку, я выдержал.
Да что здесь
Сид мертвецы туман моя кличка
Мне снилась Софи
Мне никогда не снились куски собственной жизни
Мёртвый Джек
Лучше б снился
Изрезанные руки
Это вообще моя жизнь
На душе скребут кошки. Охота курить.
В тёмных углах клубится туман, от него тянет холодом. Когда дверь гостиной с тихим скрипом прикрывается за Файрвудом, Арсений отталкивается от стенки и входит в полутёмный пустой кинотеатр.
Доползя до дивана, Арсений рухнул среди старых подушек. Полежал так, выпрямился, пристроил фонарик между подушек и нашёл взглядом камеру. Одну из двух. Вторая появилась после памятного погрома.
– Я прекрасно знаю, что ты меня слышишь. И ты знаешь, о чём я буду просить.
Молчание. Динамики не хрипят. По углам неясное шуршание, на границе светового пятна вздрагивающие тени.
Да я всё ещё мёртвый. Я сдох и это мне снится
Холодно как в жопе оледеневшего мамонта
Арсений поудобнее привалился к диванной спинке. Разговор предстоял долгий. Просто театральный монолог главгероя дурацкой драмы.
– Давай начистоту, маньяк. Ты не давал Джиму нужное, потому что надеялся на красивую постановку… Перо приходит в себя и идёт всех геройски спасать, как надо. Со всеми спецэффектами, драматично дохрена, с истеканием кровью и клятвенными лозунгами на тему «сдохну но всех вытащу»… Так ведь? Я прав?
Тишина.
Арсений глубоко вздохнул. Голова слегка кружилась. И холодно как в Сиде, у призрачного камина. Зверски холодно.
А перед глазами, если закрыть, одна картинка – полудохлый Джим, скорчившись, у дивана, на котором его умирающий брат. И холодные пальцы этого Леонарда, вытягивающие последние крохи жизни из доктора.
Хреновей бывает, чувак. Но не со всеми. Так что гордись уникальностью получаемого эмоционального опыта.
– Ну вот, я пришёл, – он дал себе небольшую передышку, и, неотрывно глядя на камеру, заговорил снова: спокойно, размеренно. Разве что невосстановившаяся дикция монолог слегка портила. – Вернулся. Ползаю по дому, хватаясь за стенки и встречных людей, питаюсь пять раз в день компотиками за авторством Дженни, потому что прочее из меня тут же вывернет. Ты дождался своё Перо. И где же сценарий твоей драмы? Поставить условий штук так с десяток, заслать проходить библиотеку тридцать раз в зеркальном режиме, смотреть, как я загибаюсь от потери крови, читать нотации на тему нашей марионеточной глупости и того, как тяжело даётся спасение чужой жизни… что у тебя там обычно ещё в расписании, а? Давай же, я тут. Твой ёханый символ свободы и независимости готов сдохнуть ради нескольких хирургических железяк. Ради жизней братьев. Или тебе такая формулировка не по душе? Ладно, давай другую: умереть, выкупая чужую свободу, так достаточно красиво звучит? Я на всё пойду. На что угодно.
Холод пробирает до костей. Арсений закрывает глаза. Кажется, если сейчас увидеть свои руки, они снова будут прозрачными.
Динамики щёлкают, включаясь, и Арсений замирает.
Он докричался.
– Ну что, Арсень, ты наговорился?
Голос маньяка почти ласковый, но от его вкрадчивых интонаций бросает в дрожь. Это страшно – когда он говорит так.
Или было бы страшно. Если б не грызущий холод.
– О, на меня обратили внимание, – он постарался говорить так же спокойно и размеренно. И глаза открывать не стал, смысла не было. – Что, надоело выслушивать жалобы марионетки? Тогда перейдём к делу, если не возражаешь.
– Перейдём. – Лёгкое шуршание поудобнее устраивается скотина, – итак, мне нечем тебя порадовать. Я уже слышал подобное сотни раз, когда Джим ползал здесь на коленях и разве что не рыдал... когда просила Дженни... потом подпольщики... Даже Тэн снизошла, уж чего не ожидал. С чего ты взял, что ты настолько особенный, чтобы именно твоя просьба подействовала?
Внутри, в холоде, обжигающим комком рождается новое чувство. Дикая злость. Но она настолько живая, что Арсений даже рад. Он выпрямляется, глядя в камеру в глаза б тебе в глаза сука
– Коробка. Тебя выдала сегодняшняя коробка, маньяк. На кой ляд тебе понадобилось подбрасывать её рядовой марионетке?
