А через несколько минут у дверей этой комнаты опять соберётся толпа. Их можно понять, но и запускать нельзя ни в коем случае.
– Ж… жим… – снова, еле слышное, и Файрвуд обращается в слух. – Не… не вижу…
– Так ты глаза-то открой.
По губам дока сама собой расплывается счастливая улыбка.
Веки Джека дёргаются. Медленно ползут вверх, и сердце Джима проваливается в ледяную пропасть.
Роговица глаз мутная.
В комнату заносится Арсень. Плюхает на колени Джима коробку, стоит в ожидании инструкций – а Джим не может выдавить ни слова.
– Ж… Джим… – голос брата громче, отчаянней, – не… не вижу. Не… вижу. Не вижу.. Это… нормально, Джим?
Успокоить его удалось не сразу. Джек повторял, что не видит, несколько раз закрывал-открывал веки, а Джим не знал, что и говорить. Можно было соврать, сказать, что в его состоянии зрение восстановится не сразу, но смысла в таком вранье не было. Всё равно рано или поздно пришлось бы говорить правду, и тогда брат точно его возненавидел бы – за то, что подарил надежду, а после вырвал с кусками кровоточащего нутра.
Пришлось говорить правду. Когда Джек успокоился – лежал тихо, молча, только глаза закрывал и открывал.
– Джек… – слова давались трудно. – Тебе обожгло глазное дно. Взрывом. Ты же смотрел на него, да?
Арсень стоял рядом, и Джим судорожно сжимал его запястье. Руку нельзя, а так хоть немного легче.
Страшно говорить такое брату. И сказать больше некому – Джек другим не поверит.
Джек молчит. Страшно, тяжело молчит.
– Док, а это… поправимо? – Арсень не выдерживает.
Джиму остаётся пожать плечами.
– Я же не окулист. Даже не глазной хирург. Я… я знаю, что ожоги имеют свойство проходить. Это всё.
Содержимое коробки шуршит, Джим запускает в него руку. Джеку нужно сделать уколы, да и молчание… невозможно больше находиться в этой тишине. Хоть что-то делать.
Стеклянно блестит вынутая ампулка с B6. Шелестит вскрываемая упаковка шприца.
Скрипит подтаскиваемый Арсенем стул. Подпольщик ставит его рядом со стулом Джима и садится.
– Джек, тебе сейчас нельзя много бодрствовать, – голос дрожит, – я поставлю тебе уколы и спи, хорошо?
Джек послушно закрывает веки.
====== 9 февраля ======
Джек полулежит на двух подушках, уставившись в потолок невидящим взглядом. Арсений вообще не понимает, как можно с таким упорством смотреть в потолок, не видя его, и молчать. Пять минут, пятнадцать, полчаса…
Арсений со вздохом поднимается – он сидел за столом и рисовал в свете притащенной настольной лампы, – проходит к стулу у кровати и плюхается на него.
– Тебе ничего не надо?
– Нет.
И снова молчит и пялится в потолок. Минута, две…
– Если что надо…
– Ничего, сказал же.
– Да ла-а-адно, – тянет Арсений, кинув тоскливый взгляд на руки Джека – примерно сложены на одеяле, одна ладошкой на другой. От этого почему-то особенно паршиво. – Между прочим, мне тут Джим дал втык, что плохо о тебе забочусь. А какого хрена, спрашивается? Во-первых, он отобрал мою соломинку, – Перо протянул руку, щёлкнув ногтями по торчащей из стакана с компотом трубочки. Соломина и впрямь перекочевала к Джеку, которому тяжело было держать что-то в трясущихся слабых руках. Арсений так и поил его – придерживал стакан, а крыс тянул отвар через трубочку. – А во-вторых, мне надо тренироваться во внутреннем дворе, не целый ж день сидеть на заднице…
– Вот и вали.
– Не понял?
– Тебе же надо? – деланно спокойным тоном поясняет Файрвуд. – Вали.
– Эй, да я ж просто так сказал! – Арсений хлопнул ладонью по одеялу. – Ты представь, что со мной Джим сделает, если тебя без присмотра оставлю! Так что ты уж пожалуйста не выгоняй, а то головы мне не сносить. И вообще, повелитель трубочки, я бы тебе…
– Арсень, заткнись.
– Ладно. – Арсений поправил на нём сползшее одеяло. И вот вроде не шевелится особо, как одеяло постоянно сползает? – А чё, задрыхать будешь?
– Нет. Просто заткнись. И свали.
– Как хочешь.
Арсений вернулся к столу и наброскам. Рассеянно почеркал карандашом на уголке листа. Пальцы слушались уже намного лучше, но линии всё равно выходили нечёткими. К тому же, его постоянно преследовало желание рисовать разную сюрреалистическую тарабарщину. То Кукловода, который топчет свою тень на полу; то Исами в облике богини Севера, с маской на одной половине лица, шествующую по главной особнячной лестнице с мечом в тонкой руке (а вокруг клубится непонятная мутная дрянь); то просто тень, распластавшуюся на стене позади человека (верхнюю часть лица не видно, голова запрокинута, рот раскрыт, искорёжен в немом вопле), эта тень вроде плоская, но прямо из стены вырастает рука, проходящая сквозь жертву и держащая в пальцах выдранное из неё сердце.
Блин, если Джим увидит, загоняет по тестам на психическую ликвидность
Надо нормальное чего нарисовать
Тумбочку бинты Табурета голую девку?
Алису
Ага, тогда Джим точно запишет тебя в безнадёжные психи
– Может, перестанешь шуршать? – хрипло интересуется Джек.
Арсений, с карандашом в руке, оборачивается.
– Ну нихрена у тебя слух! А если я отсюда что-то тихим шёпотом скажу, услышишь?
Джек ругается сквозь зубы и отворачивается.
– Задолбал шуршать, – со злостью.
