Да ещё и так рано пришла, в седьмом часу…
– Привет, – сказала Эрика тихо. Глазищи огромные, тёмные, и блестят так странно. Ещё и смотрит в упор…
– Привет. – Дженни растерянно махнула рукой на кресло. – Зайдёшь? Тебе моя помощь нужна?
– Угу… Завтра же четырнадцатое. А в поставке было молоко.
– Ну да, – совсем растерялась Дженни.
Эрика уставилась в потолок. Глаза у неё, оказалось, не просто тёмные, а почти черничные.
– А в Японии в Валентинов день любимым людям и друзьям дарят самодельный шоколад… Его в такие формочки заливают. В виде сердечка. А у нас формочки для кексов есть.
Дженни тихонько охнула. Спасительница! И действительно, какао у них есть, масло тоже, и формочки… пускай и не в форме сердечек, но неважно. И обрадуются все. Шоколад точно все любят!
Дженни сама не заметила, уже была у двери.
– А ведь можно и украсить, в коробочки упаковать, а под крышку – открытку с пожеланиями! – ей хотелось захлопать в ладоши. – Как же ты здорово придумала! А ты умеешь варить?
Эрика моргнула пару раз.
– Угу. Ещё можно белой глазурью надпись сделать…
Дженни без дальнейших расспросов метнулась к кровати за шалью.
Давай, говори, зараза, – злое, внутри. Невыносимо слушать этого белобрысого придурка, но когда он что-то там бормочет, не так страшно становится.
А без этого – страшно. Нет, Джек уже привык к тому, что шарканья-шуршанья теперь нужно идентифицировать только по звуку, нельзя повернуть голову, посмотреть, что происходит. Только звук. Из-за темноты под веками особенно чёткий, громкий, и всё же звук. Нет, Джеку страшно, что эти шуршания ему только слышатся, что на самом деле никого рядом и нет.
Когда Арсень говорит, в том, что он рядом, не усомнишься. Глюки не несут столько чуши и на отсутствие соломинки не жалуются.
Самое страшное, когда один остаёшься. Внутри всё страхом скручивает, аж до жара, а темнота – как живая – сама шуршит. Шуршит, скотина, пощёлкивает чем-то внутри стен, иногда завывания ветра снаружи слышатся.
И тогда бывший лидер Подполья до напряжённых спазмов где-то внутри черепа вслушивается в то, что в коридоре происходит. Шаги, голоса, что угодно. Лишь бы не эта живая тишина. Она, шурша и пощёлкивая, ввинчивается через уши в мозг холодными, липкими щупальцами, и шурудит, поглаживает внутреннюю поверхность черепа, мозговую корку.
Нет, лучше уж слушать чушь Пера.
Иногда приходят подпольщики. Они говорят что-то, как будто это всё ещё важно плевал я на ваши новости, спрашивают так осторожно, блять, нежненько. Жалеют. Хочется заорать: «Да скажите уже, что вам насрать, а пришли только чтоб добреньких да жалостливых из себя построить!».
Но Джек не говорит этого. Он молчит, и, через некоторое время – обычно быстро – Арсень ненавязчиво выпроваживает посетителей.
Он молодец, бывший – от этого слова всё внутри тоскливо сжимается – зам. И выгоняет так, что как будто не выгоняет, а они всё равно уходят. И не жалеет Файрвуда-младшего. Общается как раньше: обзывается, бурчит, стебётся, городит что-то о несправедливо отнятых соломинках. На брата жалуется, дескать, тиран и деспот. Заставляет тут сиднем сидеть, уколы делать, а его чуть ли не с ложечки кормит.
Это похоже на него. На Джима. Он бы всех залечил до смерти, а кто за здоровьем не следит – на эшафот...
Арсень упорно шуршит у стола.
Да говори уже
Самое классное, это когда старший приходит. Тогда он ворчит на Арсеня, Арсень ворчит на него, а Джеку можно представить, что он сам глаза закрыл и на воркования этих голубков смотреть не хочет. И общается с ним брат как обычно. Как будто он не калека, а как раньше, руку порезал или ногу ушиб.
Пока эти двое перепираются, живой тишины нет. Она прячется, уползает. Перестаёт давить на мозг.
Но брат приходит только утром и перед сном.
Скажи чего-нибудь, скотина! – Джек готов взвыть. А всё потому, что Арсень уже минут пятнадцать пыхтит в углу над очередным рисунком и не говорит с ним.
А что самому говорить?
Эй, Арсень, у меня столько грёбаных новостей накопилось, пока я тут дохрена сколько пластом лежу, не хочешь обсудить? Так, что ли?
Ему-то хорошо, он хоть иногда выходит.
Хотя, Джек тоже с утра… попробовал. Героически вис на Арсене и пытался перебирать ногами. А этот – вот же дури не меряно – мало того что его тащит, так ещё и стебаться умудряется.
Падла…
– Ар… – отвыкшее говорить горло не сразу выплёвывает звуки, – Арсень…
– А? Чего? – отвлекается. Грифель скрипеть перестал.
Удивительно. До слепоты Джек и не подозревал, что в мире столько звуков, да ещё и так слышимых.
– Я это… как выгляжу хоть? А то забываю уже.
– Да как-как, – шуршит одеждой. Шаги по полу, скрип, шуршание, плюхается на стул у кровати. Голос нахальный. – Лысый и страшный. Как вся моя жизнь.
Джек злится. То ли на наглый голос, то ли на дурацкий ответ, то ли в целом на то, что бывший зам видит, а он – нет.
– А ты? – вяло поддевает свою «сиделку».
– Ой, засмущал… Та-акие вопросы с утра задавать, я ж непричёсанный…
Джек тянется к своим коленям, поднимает оттуда небольшую запасную подушку и кидает в нахала. Тот радостно ржёт.
– Дебил. Лучше расскажи чего-нибудь.
