И когда во время ночных переходов Джон слышит негромкое жужжание камеры, то невольно напрягается.
Сколько лет прошло, реакция та же.
И ему приятно знать, что есть в доме часть, где он может расслабиться и не чувствовать затылком внимание равнодушного стеклянного глаза.
– Райан, мне кажется, ты становишься параноиком, – он наклоняется к микрофону. – Мэтт – один из вашей троицы, с чего ему вам вредить?
– А ты встреться с ним в тёмном коридоре, узнаешь, – огрызается тот. Пальцы беловолосого отстукивают бешеную чечётку по клавишам.
– Я – его учитель. Он пришёл ко мне. И мне вредить тем более не будет. Вы же не стали.
– Джон, ты серьёзно? – Наконец, выйдя из себя, Райан резко крутанулся в кресле и уставился прямо в камеру. – Нас с ним не сравнивай. У нас есть понятие о чести. И я, и Тигрица сражались за свои жизни, теперь мы помогаем тебе, как нашему учителю. А Мэтт вряд ли вернулся учить других свободе. Я скорее поверю, что он по крови соскучился.
– Я не разрешаю устанавливать слежение в закрытой части.
Присутствие Мэтта в особняке его напрягало. Никогда не нравился этот странный человек: ехидный, изворотливый, даже скользкий. Но это особняк Джона, его крепость.
Вряд ли справиться с Обезьяной, если что, будет сложнее, чем с Кукловодом.
– А я говорю, что ты поступаешь, как идиот, – резко ответил Райан. – Тебе мало заминированного тоннеля? Это теперь так ученики к учителю приходят?
– Я его не хотел пускать, и он нашёл свой вход. Вы, трое, отличаетесь редкой целеустремлённостью.
Джон говорит спокойно, но упоминание истории с заминированным тоннелем здорово подорвало его уверенность.
Да, тоннель. Они успели его засыпать, но факт остаётся фактом – Мэтт туда пролез. Без разрешения Учителя. Заминировал… зачем? Приветствие?
Нет. Это не повод устанавливать камеры в закрытой части. Не. Повод.
– Ты говоришь чушь и знаешь это, – Райан цедит это сквозь зубы. – Не хочешь помогать – займусь сам.
Никогда не следит за языком
Зато руки золотые
Продолжать разговор дальше нет смысла. Поэтому Джон прибавляет громкость колонок – иногда даже после окончания беседы Райан цедит что-нибудь занятное себе под нос.
Но в этот раз он молчит.
Джон ёжится.
За окном темно.
Светлеет поздно, и даже не чувствуется, что формально световой день уже должен был пойти на прибыль. Лампа под потолком тусклая – не хватало ещё, чтобы кто-нибудь из городка под холмом по световым пятнам заподозрил, что старый дом с привидениями обитаем, или вовсе обнаружил убежище маньяка-Кукловода.
Единственное спасение, когда хочется хорошего освещения – чтобы рисовать, или для души – две настольные лампы.
Иногда Джон зажигает свечи.
Как сейчас.
Два шага к стене, щёлкнуть выключателем, и комната погружается в мягкий, мерцающий тремя дрожащими огоньками на столе, сумрак.
Джон слегка откатывает стул от мониторов – не выключишь, нельзя, а светятся они холодным и неуютным светом. Садится и поворачивается к окну.
Запотело. Капли набухли, и теперь в них отражается свечное пламя. В каждой капельке – три, а вместе они создают некоторое подобие новогодней гирлянды. Только лампочки крохотные, их много, и навешаны сеткой с несимметричными ячейками.
В такие моменты логово особенно уютно. Полумрак скрадывает вечный завал на обеденном столе – Джон использует его скорее как тумбочку. Не так видны разбросанные по полу листки с набросками – смятые и нет, а душевая занавеска мерцает удивительно красиво, даже таинственно. Освещение дарит обычному целлофану роскошь парчи.
– Зачем устраивать столько шума из ничего? – Бурчание Райана. Что-то новенькое, Джон, заслышав его голос, думал, что сейчас будет презанятнейшая лекция о том, как важно не недооценивать противника.
С каких пор их с Тэн соратник стал им противником?
Джон поворачивается к мониторам. Подъезжает ближе.
На кухне какое-то оживление. При ближайшем рассмотрении оказывается, что там собрался почти весь женский состав особняка. Уселись за столом, разложили бумажки, ленточки какие-то, вырезают, клеят, упаковывают. Между дамами снуёт от холодильника к столу Джим-подпольщик, таскает маленькие формочки, переворачивает их на стоящий посреди стола противень. Сам кулинар счастливый и умиротворённый. Рядом со столом толчётся Майкл, и, что странно, Закери. Оба насупленные.
– Что происходит? – спрашивает Фолл в микрофон недоумённо. Райан в ответ дёргает плечом.
– Четырнадцатое февраля. Кажется, стремление к свободе твоих марионеток не идёт вразрез с отмечанием этого идиотского праздника.
– И что они делают?
– Без понятия, – раздражённо, как смахивают надоедливую муху. – Но шума от них как от джековой бомбы.
– А вот если бы в следующий раз добавить немного мускатного ореха, – мечтательное Джима-подпольщика из колонок.
– … единственное, что меня радует, это то, что я сижу на чердаке и нахрен никому не сдался, – продолжает разозлённый Дракон. Его злит всё, что не относится к технике – вот с ней у него терпение почти ангельское. Взаимопонимание, не иначе. – А вечером свалю куда подальше, чтобы ещё и шума не слышать.
– А вдруг поклонницы? – не смог не поддеть Джон.
