– Ну, если прикинуть последствия… – Джим перехватил запястье подпольщика горячее, глянул на время. Минут двадцать свободных у него ещё было – с учётом того, что он так и не пообедал. – Да, убьёт. Последователи останутся без главы. Притихнут, кстати, и надолго… А следствие, думаю, Билл и без живого подозреваемого завершить сможет. Единственное – саму её мне жаль, она, в сущности, неплохая. Когда адекватна.
– Да, – Арсень мягко высвободил свою руку из его пальцев, – но я это всё к предупреждению Леонарда. Нельзя, чтобы в доме кто-то умирал.
– Если Джон узнает, мы ничего сделать не сможем. Пока что единственное, что мы можем – поменьше говорить о… её прошлом.
Джим поднялся. Пальцы всё ещё хранили тепло арсеневского запястья.
На обед минут пятнадцать
Идти надо
– Промять тебя я всё ещё собираюсь, – он проверил содержимое сумки. Для массажа требовался крем и что-нибудь из масел, разогревающее. – Когда смогу застать?
– Здесь буду, рисовать. – Подпольщик пожал плечами. – До вечера.
Когда из кипы бесполезных, притащенных парой особенно ушлых последовательниц, бумаг выпал плотный лист, Алиса не придала ему значения. Лист и лист.
Мельком глянула – рисунок. Обычный рисунок. Нарисован Арсень, его сладкая компания, ничего особенного.
Где были её глаза?
И только сейчас, лёжа с Мэттом, перебирая на неизвестно какой раз бумаги, она снова на него наткнулась. И – хватило же ума, почему раньше не хватило? – прочитала подпись, в самом уголке, каллиграфическим почерком.
John Fall
John… Fall…
Перед глазами – кадрами, бешеными, прыгающими в обрамлении жадных языков пламени – мальчик.
Подросток.
Чёрно-белая фотография, оживает, смотрит на неё пустыми глазами.
У мертвецов пустые, жив, жив!!!
Смотрит на неё живыми глазами.
Элис рванулась из груди, опаляя щёки, выламывая – почти слышится хруст – рёбра.
Женщина, красивая женщина в луже крови.
Мальчик – лет восемь, в луже крови.
Мужчина – пиджак клетчатый, английская шерсть – в луже крови.
В пальцах Алисы Элис Элис? Алисы? Элис – холод пистолета. В сумку – пистолет, не удерживают пальцы, падает. Некогда поднимать. В руки из сумки – бензин, бутылка, но не успела.
Сзади – шум.
Бежать, бежать.
И уже из укрытия наблюдать, как в дом входит пожилая парочка. Потом – констебли. Столпились соседи, и мальчика – четырнадцать – вывели из дома в наручниках.
Алиса потом спрашивала у соседей.
Проезжала рядом на велосипеде, остановилась.
Женщина с короткими светлыми волосами – у забора, прижимала ко рту кружевной платочек.
Алиса стукнулась плечом о забор.
Её трясли за плечо.
Её трясут за плечо.
– Элис, Элис, девочка, – на плече тёплая рука Мэтта. Голос – над самым ухом, как долго он зовёт её? – Элис, что? В порядке?
Рвётся Элис.
Наружу, к каллиграфической подписи, к медальону с фотографией из газеты – четырнадцатилетний мальчик – к крови, к огню, огню…
Оттолкнуть Мэтта – опора потерялась, кровать одноместная. Алиса падает на пол, ударяется плечом – не больно, нет, страшно.
Сознание обливается потом, кровью, сознание обливается бензином, горит в жадных языках пламени-Элис.
Элис оттаскивает Алису острыми коготками.
– Нет, нет!!! – крики как сквозь толстый слой ваты, – нет, уйди!!!
Не пускать Элис, нельзя давать волю Элис – Элис подожжёт дом, что угодно сделает, чтоб закончить начатое.
– Нет, уходи!!!
Нельзя Элис
Кровь, огонь
– Убери свои руки!!!
Когтями царапает лицо
Тащит за руку, внутрь, во тьму
Джон Фолл
Ну почему сейчас?!
– Почему он?!
Мешается перед глазами: пылающие мысли, когти Элис, оскал Элис, собственные крики, твёрдый пол под плечом, кровь и огонь.
Мэтт приходит не сразу. Сначала – краем сознания улавливается – поднимает листок с пола, потом садится рядом. Прижимает её к себе, не даёт брыкаться, бормочет что-то.
И вот – Алиса победила победила уже прижимается к его груди, давится рыданиями. А Стабле слушает её бессвязный монолог, гладит по волосам. Молчит.
– Четырнадцать было, – говорить тяжело, не говорить невыносимо – пусть хоть слова отгородят её от себя, – первый раз – ребёнка. Ребён… бён… – рыдания, – Мэтт… – и, шёпотом, – понимаешь? А Элис… нельзя так… она убьёт, только я… не дам.
Грудь – широкая, тёплая, пахнет землёй и горьковатым чем-то. Руки – окольцевали, и спокойнее гораздо в них, уткнуться носом в грудь, и легче.
– Значит, Фолл… – Мэтт негромко, скорее с собой. – Тот самый, что ли? Фолл, да… Учитель, значит… Я-то думал, ему хотя бы сорок есть.
– Я не дам, – Алиса его не слышит. Главное сейчас – не слышать себя, поэтому она говорит без остановки и не может слушать Мэтта. – Не дам, нельзя… сколько угодно… в руках держать буду… не будет огня, Мэтт, не допущу, крови не будет…
– Не будет, да… – он гладит её по волосам, успокаивая. – Тихо, тихо… всё будет так, как захочешь, м? Так?
Алиса кивает только, бормоча что-то невнятное.
Рисунок лежит рядом, освещённый неверным, мутно-жёлтым светом ламп.
Детский крем, камфорное масло – одолжила Дженни. Когда узнала, что это для Арсеня, улыбнулась и сказала:
– Для него – что угодно.
И пошла шуршать в тумбочке, разыскивая необходимое.
