– Вот договоришься, стану параноиком. Буду ходить по особняку и от каждого угла в обморок падать, – Арсений слегка боднул его головой в плечо. – Кстати, мы сегодня одни в комнате на всю ночь, и у меня тут муки совести разыгрались. Вроде как тебе надо спать, в этом Джек прав. А с другой стороны, ночь, темнота, одеяло…
– Ты рассуждаешь так, как будто одной ночи может хватить только на поспать или только на одеяло. Что это – малая лабильность мышления?
– Нет. Это большая любовь к одеялу и бессонница, – полушутливо ответил Арсений. Замолчал. Бессонница доканывала его уже не первый день.
Снова отхлебнув, Джим коснулся носом его плеча. Тихо-тихо втянул в себя воздух.
– Бессонница – это очень плохо, – произнёс со вздохом. – Если продлится, скажи. У меня есть немного снотворного.
– Сам же говорил, оно привыкание вызывает, – Арсений, в свою очередь, попытался провести носом по его шее, но не дотянулся из-за кружки с горячим чаем. В итоге пришлось довольствоваться ухом. – Обойдусь ромашкой. Если совсем плохо станет, попрошу Джека спеть мне колыбельную.
– Ради такого зрелища я даже могу найти время и ему проаккомпанировать, – Джим тихо хмыкнул. – Джек, поющий колыбельные… Интересные у тебя фантазии…
Фантазии ага
тень вылезающая из стенки
Но этого рассказывать точно не стоило. Вместо следующей реплики он ладонь левой руки положил на запястье Джима и слегка сжал пальцы. Блеснул перстень на среднем. За последние дни пальцы так распухли, что снять его можно было только с большим трудом. И это несмотря на то, что в ремне на джинсах пришлось пробить шилом ещё одну дырку – на последней старой они уже сползали.
– Знаешь, поющий Джек – не единственная моя любопытная фантазия, – пальцы погладили запястье Файрвуда, прежде чем Арсений осознал, что делает. Бинты-то до сих пор были грязными и в крови. Но убирать руку было поздно.
Джим посмотрел на него искоса, смеющимися глазами. Запястья не убирал.
– Когда-нибудь я возьму у тебя пару уроков заигрывания. Но не уходим от темы, можешь рассказывать о своих фантазиях.
– Как-нибудь в другой раз. На самом-то деле, не очень люблю фантазировать. Практику… – теперь Арсений погладил уже намеренно, – предпочитаю, видишь ли.
– Тогда… – тёплые пальцы невесомо прошлись по его бинтам, – я тебя перевязываю, и переходим к практике. Согласен?
– Позвольте, какие могут быть возражения, профессор! – Арсений взмахнул чашкой, едва не расплескав из неё остатки содержимого. Отставил её на поднос, тут же не дал Джиму, тоже пристроившему свою чашку на тумбочке, дотянуться до сумки. Перехватил на полпути.
Джим слегка нахмурился. Будто бы даже недоверчиво.
– И что ты предлагаешь? – Спокойно, – перевязать тебя после?
– Во время, – мурлыкнул Арсений ему в ухо, тяня обратно на кровать. – Высший, так сказать, пилотаж.
– Нет уж, я не согласен мешать работу и личную жизнь. – Джим обнял его, слегка прикусил мочку уха. – Давай руки.
– И ноги ещё! – Арсений завозился, слегка отстраняясь, и без труда положил ногу на плечо Файрвуда. На растяжку он никогда не жаловался. – И ухо ещё могу, вот, всё равно ты его уже покусал. А хочешь – как в лучших романтических традициях, сердце отдам. Хочешь, мм? Тягайте скальпель из сумаря, доктор, прямо щас вырежу! Свежее, в хорошем состоянии. С неплохим пробегом.
– Сердце, да? – Джим куснул его ногу, потянулся за сумкой. – Да, не помешало бы. Но потом, когда выйдем и я на работу устроюсь. Условия для вырезания лучше будут.
Арсений снял ногу с его плеча и с хитрым прищуром поинтересовался:
– И как на вкус джинса пятилетней выдержки? – Ровно, впрочем, уселся, и руки на колени уложил.
– Не знаю, я не эксперт. Но мне не понравилось. – Джим привычными движениями достал из сумки перекись, мазь, бинты и ножницы. – Как-нибудь, для сравнения, попробую, может, десятилетнюю выдержку. Вдруг она лучше?
– Ну да, да, с большей степенью, так сказать, диффузии ткани с естественным ароматом её владельца и стиральным порошком… – Арсений покорно отдал свою руку в руки Файрвуда, хотя хотелось попросту завалить его на кровать и начать уже раздевать без всяких экзотических прелюдий в виде медицинской перевязки.
Однако всю перевязку сидел как паинька, только изредка тяжко вздыхая и так обозначая своё грустное положение в этом мире. Смотреть на Джима жалобно не работало – он уже пробовал.
А тот работал удивительно, зараза, спокойно. Отмочил бинты на обеих руках, отмыл кожу от крови, потом – перекись, мазь, бинт. Зато, закончив с этими медицинскими процедурами, Файрвуд сам повалил Арсения на кровать.
– Ну, фантазируй, – проговорил тихо, поблескивая тёмными глазами.
– Хм… – Арсений притянул его к себе, начиная поглаживать большими пальцами поясницу. – Это ты зря. У меня в голове щас нарисовалось, как мы валяемся в куриных перьях и обматываем друг друга туалетной бумагой. Вот тебе оно – надо?.. Я ж заржу.
– Можешь, – Джим кивнул. Тем временем его рука занималась застёжкой джинсов Арсения. – Но давай без этого. По крайней мере, часик.
– Ладно уж… Буду держаться.
