– Тогда иди сюда, – Кукловод похлопал по ручке своего кресла.
Арсень двинулся в его сторону. При этом он достаточно ловко обошёл нагромождения табуреток с инструментами для живописи и мольберт.
Шуршание и стук – с его плеча соскальзывает на пол сумка. Перо вольготно располагается на подлокотнике, закидывает ногу на ногу. Он ещё горячий, волосы, скорей всего, слегка влажные. От него веет силой и бешеной энергией.
– На месте, – констатирует Арсень слегка насмешливым тоном. – Каковы будут дальнейшие распоряжения?
Кукловод пожимает плечами. Какая разница, что делать? Вот он, рядом, его тепло ощущается почти всей левой стороной тела. Но тут вспоминается картина: гостиная, старший Файрвуд сидит в кресле, а Арсень рядом, на подлокотнике, обнимает его.
Рука почти непроизвольно притягивает подпольщика к себе, ближе, ложится на поясницу, утверждая право обладания. Это его художник. Его Перо, а не Файрвуда. И только он имеет право обращаться с ним так.
В темноте глаза чуть сузились, рука, оставшаяся лежать на подлокотнике, хищно вцепилась пальцами в твёрдое дерево.
Моё Перо. Моё. Никаких Файрвудов, хватит. Перо будет только моим. Нужно запретить ему видеться с Джимом.
Вслух же приказывает:
– Просто сиди.
Арсень напрягается всего на какой-то миг – словно обращается в пружину; но тут же полностью расслабляется. Его рука ложится на плечи.
– Так удобнее, – поясняет спокойно. – Не мешаю?
– Не мешаешь.
Теперь к запахам масла и старых бумаг примешивается запах Пера. Живой, яркий: немного пота, металла и солнца, от бинтов пахнет дезинфекцией и кровью. Не удержавшись, Кукловод поворачивает голову в сторону лежащей на его плече кисти и втягивает в себя воздух. Правда, есть ещё запах Файрвуда. Он чужероден, будто фальшивая нота в идеально выверенном произведении.
Но он выветрится, испарится. Исчезнет. Будто бы не было.
– В темноте, – начинает медленно, – чувствуешь себя гораздо свободнее. Темнота даже на коже ощущается иначе.
– Любишь темноту? – всё с тем же спокойствием интересуется Арсень. Сейчас он похож на расслабленно отдыхающего зверя.
– Было бы странно спрашивать у рыбы, любит ли она воду, – Кукловод тихо усмехается. – На свету легче работать. А дышать – в темноте. Темнота обволакивает тебя, поглощает, проникает вовнутрь и становится твоей частью.
Тени в углах подрагивают, как бы соглашаясь с его словами. Но Кукловод и так это знал. Ему не нужно спрашивать, чтобы узнать их мнение – они думают одинаково.
– В темноте остаёшься наедине с собой, – медленно произнёс Перо. – Темнота проявляет страхи. Выходит, ты ничего не боишься.
– Себя я уж точно не боюсь, – провести носом по плечу Арсеня, вдохнуть. – А ты, Арсень? Чего боишься ты?
– О, это вопрос сложный, – он с тихим хмыканьем откидывает голову на спинку кресла. – Не смерти точно. А вот… пожалуй, не успеть. Всегда хватаю жизнь всю, каждый момент, выпиваю его, опрокидываю до дна, чтобы не жалеть ни о чём. И представь, если однажды я не успею выпить какой-то момент до последней капли, и смерть прервёт меня на середине. Заставит уйти с осознанием того, что в покинутой мной жизни остался недопитый бокал очередного мгновения. Можно сказать, что это – мой страх.
– Достойный страх.
Вдохнув запах бинтов последний раз, Кукловод отпускает Арсеня.
– Включай свет. Пора работать.
Арсень взялся за картину яростно, почти вгрызаясь кистью в холст, с самую сущность его – и заодно Кукловода, рвал ткань реальности, слеплял обрывки маслом и вылепливал на холсте образ. А иногда его движения становились ласкающими, обволакивающими, и тогда Кукловод чувствовал кисть всем собой, как будто не на ткани – на нём писалась картина.
Но даже в них, в этих плавных движениях, била через край бешеная энергия, которую Арсень подчинял своей воле. В какой-то момент Кукловоду пришло на ум, что Перо врывается в холст сам, весь, всем своим существом посредством обычных кистей и шпателей.
Он пишет меня, но там будет и он. Сам, в моих руках. Сам захотел, я не заставлял его строить композицию так.
Сам…
Кукловоду нравилось. Привык позировать, и теперь можно было не думать о руках, о выражении лица, можно было смотреть на Арсеня, отслеживать взглядом каждое его движение, чтобы не упустить ничего. Ничего из того, что и так принадлежит ему.
А ещё можно было думать. Планировать, каким образом отвлекать Алису, контролировать Мэтта, и как не дать Биллу раскопать прошлое Джона.
– Арсень, – произнёс Кукловод после обдумывания последнего пункта.
Арсень не среагировал – писал. Пришлось произнести его имя ещё несколько раз, чтобы обратить на себя его внимание.
– Объясни мне, почему ты помогаешь Биллу в расследовании.
– А, это… – он отложил кисть, рассеянно вытер руки подвернувшейся тряпкой и отошёл от картины на пять шагов, внимательно оглядев только что выписанный фрагмент. – Принцип выживания. К тому же, любопытство.
– Как ты можешь понимать, мне это расследование не нравится. – Кукловод внимательно наблюдал за его реакцией. – Так что успешным оно не будет. Мало ли способов помешать его продвижению. Как поживает твоё любопытство?
