Свет ламп высвечивает на стекле кровавый отпечаток ладони. В логове Кукловода беспорядок – вперемешку на полу лежит одежда, предметы быта, надкусанный бутерброд венчает холмик, получившийся из пледа. Криво повисла штора – оторвана пара крючков, плюс покосилась гардина. На стене, прямо напротив кровати, широко и размашисто «John Fall», написано художественной кистью, чёрная тушь.
Похоже на поле боя. И Кукловод возвышается над этим, медленно прокручиваясь в компьютерном кресле.
Эти девять дней прошли как в тумане, рваные клочки этого тумана теперь эхом отдавались в памяти, в попытках нарисовать чёткую картину.
Джон боролся достойно. Выплёвывая себя в реальный мир, отчаянно держался за сознание, сопротивлялся давлению Кукловода, пока хватало сил. И, стоило запихнуть его поглубже, как он брал передышку, а потом – резко, тараном, пробивался наружу. Не было времени на разговоры с марионетками, на ежедневный сбор шкатулок с деревянными куклами, ни один из них не знал, сколько времени у него в этот раз получится продержаться в теле. Было опасно спать, есть, работать со счетами – очень уж расслабляло разум.
Джон, оказываясь на поверхности, писал своё имя на стенах. Аристократ, для него и фамилия, и данное родителями имя, имели огромное значение. Он писал имя на стенах, на изрисованных или пустых листах, писал имя на мебели. Кукловод, в очередной раз обнаружив по прибытии «John Fall», написанное карандашом на рабочем месте, тоже решил оставить свой знак. Взрезал руку повыше запястья кухонным ножом, измазал ладонь в крови и оставил отпечаток на стекле. Его, личное, оставленное благословенной жидкостью, которую часто ассоциируют с жизнью. Джон не очень любил кровь – брезговал, скорее всего. А Кукловод, вылезая, видя отпечаток на стекле, обретал в несколько раз большую мотивацию держаться. Это было у него как якорь, портрет, оставленный в кабинете, и Арсень, периодически мелькающий в камерах.
Ни один не уступал. Измученное тело отключалось от бессонницы и голода, а они продолжали бороться. Пока Исами, последний верный Джону ученик, не одобрила арсеневскую работу над портретом. И это был переломный момент – Фолл начал слабеть, проводить на поверхности меньше времени, больше не писал своё имя. А потом и вовсе исчез.
Кукловод никак не мог в это поверить, ежеминутно прислушивался к своим ощущениям, осторожничал, не включал микрофоны – мало ли, на середине разговора с марионеткой вылезет.
Не вылезал. И, выждав пару дней для верности, Кукловод расслабился. Стёр имена Джона со всех поверхностей. Одно оставил – на самом видном месте. Это был памятник. Надгробный – для Джона, и победный – для самого Кукловода. Джон был слишком хорошим противником в этот раз, чтобы не оставить следов об их битве. Отпечаток ладони тоже не был потревожен – на него было приятно смотреть.
И вот, настало время, когда можно было без боязни вызвать Перо в кабинет. Кукловод переключил камеру на его комнату. Досадливо зашипел.
Опять с Файрвудом. Под одеялом (колышущимся), конечно, не видно, но и вариантов не так много.
Кукловод включил микрофон.
Прочистил горло – почти не пользовался голосом в последнее время.
– Арсень, – негромко.
Реакция последовала незамедлительная.
Одеяльный холмик перестал активно колыхаться. Замер. После чего из-под одеяла высунулась взлохмаченная голова Пера.
– С-слушаю, – прошипел Арсень, как шипят от лёгкой боли.
– Приводи себя в порядок и приходи. Десять минут.
Голова снова исчезла под одеялом.
Кукловод микрофон выключил сразу, Арсень действительно прекрасно знал, куда он должен явиться. Поэтому, не тратя времени на сборы, Кукловод направился в кабинет.
Полумрак, душный запах масляной краски, под ногами – короткий ворс круглого ковра.
Свет включать не хотелось. Кукловод на ощупь прошёл к креслу, по пути прослеживая пальцами холодный металл дверной ручки, старое дерево письменного стола, отполированные подлокотники.
Уселся.
Вдохнул ещё раз. Масло действовало на обонятельные рецепторы не хуже наркотика – туманило разум, разливало блаженную негу по телу. Это ощущение, вкупе с томительным ожиданием прихода Арсеня, было прекрасно.
Обхватить пальцами резные подлокотники, откинуться на мягкую спинку, закрыть глаза. Как будто наяву – Перо, стоит перед ним, полностью его, собственное. Его Перо, его Художник, его персональный опиум – похлеще крови, чуть уступающий власти. Слух напряжён – вот-вот скрипнет дверь, и Кукловод услышит его уверенный, резкий шаг. Он даже дышать старался как можно тише, чтоб, возможно, шаги услышать ещё до скрипа двери.
Услышал. Буквально за мгновение до скрипа – шаги мягкие из-за кроссовок, но всё же услышал. И, когда дверь открылась, губы сами собой растянулись в улыбке.
– Хочешь посидеть со мной в темноте? – Предложил вкрадчиво. Жажда портрета меньше не стала, но теперь она перебивалась жаждой Арсеня.
Дверь мягко захлопнулась. Шаги смолкли.
Перо в темноте хмыкнул.
– От предложений в темноте – любых – я обычно не отказываюсь. Опыт показывает, что в темноте-то всё самое интересное и случается.
