– Бьётся в конвульсиях, – Арсень коротко и злобно ему оскалился и снова вернулся к холсту. Кисть пошла стучать о натянутую ткань.
Арсень был разъярён тем, что его отвлекли. Это ощущалось и в бешеном прищуре, и в этом мимолётном полузверином оскале и вот теперь – в быстрых, энергичных движениях кистью.
Реакция радовала. Хотя от своего Пера Кукловод другого и не ожидал, особенно после того, как тот сознательно выбрал его – не Джона, а его.
Поэтому, удовлетворившись ответом, он замолчал и принялся наблюдать.
Пять часов Арсень рисовал без передышки. Отходил от холста ненадолго, впивался цепким взглядом – то в него, то в Кукловода, и снова принимался за работу.
Взгляд – бешеный, увлечённый, горящий. Кукловод наслаждался им – таким, это наслаждение рождало странное томление в груди, ударяло в голову. Как тогда, когда Арсень полуживой сидел у кровати, сражаясь с транквилизатором за каждую секунду осознанности, а по его руке из ножевой раны лилась будоражаще-алая кровь.
Около пяти утра, когда тени по углам разжижились, посветлели, а свет установленных для работы софитов начал блекнуть, Арсень отошёл от станка.
– Перерыв? – Кукловод с удовольствием размял затёкшие пальцы.
– Спать, если не возражаешь, – Арсень сунул рабочую кисть в банку и занялся завинчиванием тюбиков. Говорил через силу.
– Не возражаю. Отдыхай, я не стал убирать твой плед. – Кукловод, поднявшись с кресла, слегка покачался с носка на пятку – недавно открыл для себя этот способ разминки. – Тогда я принесу тебе еду и пойду работать.
– Да… и ведро моё не забудь. Личное ведро заслуженного художника особняка и прилегающих окрестностей… – еле слышно бормочет Перо. Доходит, пошатываясь, до дивана, и рушится на кожаную поверхность. Руки в пятнах краски нашаривают плед на спинке, бросают на себя как попало. Кажется, секунда проходит, а Арсень уже спит. Как есть, с комком пледа поверх себя.
Надо спросить, что он любит кроме корнишонов.
Пройдясь в последний раз взглядом по спящему Перу, Кукловод уходит.
Комментарий к 6 – 7 апреля Оbviously* (англ.) – очевидно
**Слова “шалфей” и “мудрец” в английском языке обозначаются одним словом “sage”.
====== 7 – 8 апреля ======
– Ты ведь уже не болен? – строго спрашивает Джим где-то в песочно-чёрном полумраке комнаты. Свет лампы такой душный, что дышать невозможно. Чудится, будто раскалённая вольфрамовая спираль несчастной шестидесятиваттовой лампочки напрямую перекачивает жар в его мозг, и от этого не избавиться, не разорвать связь.
– Я… не знаю.
И это правда. Он не может ответить ни да, ни нет.
В груди тяжко бухает разросшееся в несколько раз сердце. Давит на рёбра. Наваливается с каждым ударом комом горячей опухоли. От адской боли в этом воспалённом комке перехватывает дыхание.
Собственные ресницы скребут по потолку – слипаются, закрывая видимость. Но он силой снова раскрывает глаза.
Джим нависает над ним, расплываясь песочным, с лёгким уходом в медово-коричневатый оттенок. Там, где тени и вовсе густы – он переходит в душный тёмно-серый, почти чёрный.
– Поправишься. Обещаю.
Голос негромкий, но спорить с ним не выходит.
Да Арсений и не хочет.
Он хочет, чтобы погас свет. Тогда перестанет быть жарко. Мучающие его тени уйдут.
А Джим останется.
Хочется пить. Он пытается попросить, даже губы размыкает, но выговорить ничего не может. Вместо слов с губ срывается отчаянный тихий стон.
– Я знаю, сейчас тебе плохо.
На щеку опускается прохладная ладонь Файрвуда. Слегка гладит.
– Это кризис. Ты сам очень хорошо сказал мне когда-то, что вечно болтаться между двух крайностей невозможно. Надо только пережить, потом станет легче.
Прохладная ладонь продолжает поглаживать скулы, потом изящные пальцы пробегаются по шее. Всё больное, неподъёмное, измученное жаром тело вздрагивает, сводит ледяной судорогой.
Он почти задыхается. Хвост облегчения от прикосновения прохладной ладони мелькнул где-то в чёрно-песочном, раскалённом. И исчез.
Его затрясло.
– Н-н-не над-до ппросто вытащи…
– Что, Арсень? – мутное пятно Файрвуда склоняется над ним. Кажется, даже участливо, а ладонь, словно издеваясь, продолжает гладить раскалённую, изжелта, кожу.
– Вв-вытащи… вырежи эту д-дрянь… т-ты мож-жешь… оно…
Воздуха не хватает. Он несколько раз бесполезно рваными хрипами захватывает его. Сердце внутри ударяет раскалённым тараном в рёбра, вышибая остатки воздуха.
– Нельзя. Ты же знаешь. Если новое сердце у тебя отрастёт, то только с двумя камерами. Понимаешь? Люди с такими сердцами не живут. Ты умрёшь.
Всё равно уже. Можно и умереть, только ускользнуть куда угодно, в какую угодно тьму. Лишь бы не было так жарко. Чёртова кровь никак не может закипеть и разорвать изнутри сосуды, положив конец мучениям.
– Мне тоже тяжело смотреть, – почему-то оправдывающимся тоном произносит Джим. Очень тихо. – Да я и не смог бы дольше.
Душно-тёмное перекрывает чёрнотой. Что-то заслоняет свет проклятой лампы, убирает чёртово одеяло, состоящее из раскалённого пустынного песка. На тело наваливается тяжёлая прохлада.
