Кукловод даже усмехается про себя, смотря на Перо объективно. Фигура неплоха, но тощая до невозможности. Сам растрёпанный.
И всё же – от его вида, от предвкушения, в голове горячо, по всему телу горячо, а в паху что-то сжимается.
Рубашка.
Арсень стаскивает трусы, садится на диван по-турецки и с интересом наблюдает за раздеванием Кукловода. Его член перпендикулярен дивану, как будто решил потолок протаранить на прямом взлёте. Принимаясь за пуговицу брюк, Кукловод советует:
– Носки сними.
– А что, тебя напрягает? – интересуется, ухмыляясь уголком рта. – Ну так и быть.
– Я хочу, чтоб ты был полностью голый.
Арсень, не отпуская его взгляда, подцепляет кромку носка пальцами другой ноги и стаскивает. То же проделывает и со вторым.
Брюки.
Трусы.
Носки снимать не стал – собственная неголость его не волнует. И, вытащив нож из столешницы, Кукловод подходит к Арсеню. Отполированная деревянная поверхность приятно холодит руку, а запястье, предчувствуя взрезание, призывно ноет.
В паху тяжело. Член налился кровью, и теперь посылал во всё тело горячие, тянущие сигналы. Опустившись на поверхность дивана коленками, Кукловод воткнул нож в пол, рядом, повалил подпольщика на спину.
Снова целовать. Целовать оказалось потрясающе, это походило на пришивание или присвоение, это оставляло на человеке отметину собственничества. Но когда по собственным бёдрам скользнули пальцы Арсеня, Кукловод напрягся.
Перехватил его левую руку.
– Это – что? – спросил угрожающе.
– Не любишь побрякушки? Это, видишь ли, не предмет гардероба.
Арсень тянется другой рукой, расстёгивает браслет часов и кидает их на пол. Следом отправляется и кольцо, тяжёлый перстень с отполированным тёмным камнем. Не остаётся ничего, даже бинтов. Их на ладонях нет.
Кукловод коротко целует его в шею, ведёт голову вниз, касаясь кожи лишь кончиком носа. Сейчас ему хочется ощутить власть. Завладеть самой чувствительной и ранимой частью тела человека – из тех, что на поверхности, конечно. И, когда его нос касается жёстких кучерявых волос в паху, он зарывается в них и вдыхает.
Это странный запах. Он тяжёлый, резкий, и совсем не похож ни на что из того, что когда-либо чуял Кукловод, исключая, может, мускус. Кукловод прихватывает волоски зубами, слегка тянет их на себя, улыбаясь – это должно быть больно. Но почти сразу отпускает – не до этого. Запах вползает через ноздри, клубится в гулко-пустой черепной коробке, расходится по позвоночнику.
И Кукловод погружает в рот арсеневский член. Нутро заходится от восторга, от чувства живой, пульсирующей плоти во рту.
Это тоже жизнь…
Потрясающе много жизни в этом куске. Раньше Кукловод видел это только на камерах – и один раз в тюрьме – но зато он знает, что делать. Поэтому он начинает погружать член глубже, ощупывая его языком. Язык, чувствительный, не обременённый толщиной кожи, всё чувствовал прекрасно. Каждую жилку ощущал, каждую пульсацию чувствовал в несколько раз сильнее, чем губы. Особенно ему нравилось скользить по головке, и Кукловод не стал себе в этом отказывать. Нежная, почти несуществующая кожица, выступающие на головке солёные капли, тонкий канал, гладкие закруглённые края – язык исследовал всё. И каждое новое ощущение пробегало по телу горячей волной, оставляло в голове больше тумана и оседало в паху лишним весом.
Когда стало уже невыносимо, когда пальцы, вцепленные в ягодицы подпольщика, прочертили там чуть ли не траншеи, Кукловод поднял голову.
– Дальше… – голос не слушался, хрипел, срывался, а с губ тянулись паутинные ниточки слюны, – что?
Он успел ещё увидеть хищный оскал приподнявшего голову Арсеня. В следующий миг Перо быстрым движением скользнул чуть ниже по диванной обивке, рванулся и придавил Кукловода собой к дивану. Пружины внизу жалобно застонали. Сила у Арсеня была дьявольская, в тусклом свете хорошо было видно, как напряглись на руках мышцы, как выступили рельефом вены. И, если б захотел, он мог запросто проломить грудную клетку. И если бы у него был хоть один шанс, конечно.
– Обучающий семинар, детки. Запасаемся тетрадочками и вазелином, – хрипнул у самого уха.
Кукловод расхохотался. Ему нравился напор подпольщика, нравилась его наглость – сейчас нравилась, поэтому пока что он решил его не скидывать.
– Ну попробуй, – рыкнул, растягивая губы. – Я даже могу попробовать не мешать.
Арсений, сверкнув зубами у самых глаз, перегнулся назад и вытащил из половиц кинжал. Кукловод завороженно следил за тем, как подпольщик демонстрирует ему лезвие, как прикасается холодом металла к руке, давая ощутить.
Пальцы вцепились в бёдра Пера, оседлавшего его. Терпеть и не сбрасывать строптивца пока получалось.
Арсень приподнялся так, чтобы член Кукловода оказался между его ног, демонстративно взрезал боковину ладони, и, как идола, окропил кровью ствол и головку.
Жарко. Без одежды, и всё ещё жарко. Будто в коже тесно, будто нужно снять её, проклятую, чтоб не жарила, не скрадывала драгоценные ощущения.
