Арсений медленно вдавил ступни во влажную землю. Чуть покачнулся. Внутри дрожала, неуклонно нарастая, жажда схватить её, это плавно утекающее видение, стать тем, что уравновесит его. Жажда перерастала в одержимость, пока он покачивался в такт рисуемой её движениями неслышимой музыке, и в какой-то момент переполнила и вырвалась – он резко рванулся вперёд, срываясь в безумной и дикой пляске, о, это противоречило её плавному скольжению над землёй, её бережным движениям, каждое из них было таковым, словно она несла полную воды чашу и боялась расплескать её содержимое; но это безумие дополняло его, делало полным до краёв, сливало с ней в одно целое.
Языки пламени извивались, то разделяя их, то схлёстывая на одной стороне – и тогда он, обезумев от плещущей радости, в диких прыжках касался её плеч или обхватывал талию, ловил разметавшиеся волосы, пропускал между пальцев шелестящую плоть платья. И она шла ему навстречу – выгибаясь под его руки, кружась в шлейфе лёгкого смеха и сбивая с толку, от чего он тоже начинал смеяться, и их смех сливался над тёмной пробуждающейся землёй, сливался с треском пламени.
Постепенно и её движения утратили плавность; по мере того как разгоралось пламя, освещая всполохами траву и цветы, вся она с каждым его касанием наполнялась силой, бешеной энергией, от которой едва заметно светилась кожа и сияли тёмные глаза. И она была – весна; и она была жизнь. И он выделывал безумные прыжки и перевороты перед ней от шальной наполняющей его радости, чтобы уткнуться носом в её платье или ожидая, чтобы тёплая рука погладила, приласкала выгнувшуюся спину.
И она, улыбаясь, гладила, и её ладонь несла в себе весну, а после она снова срывалась в дикий танец, и тогда он, вне себя от счастья, то вёл её, полностью доверившуюся его рукам, то подхватывал под локоть, кружа до изнеможения, то догонял, когда она ускользала прочь, а когда нагонял, срывал, как цветы, прикосновения к жарким смеющимся губам.
– Заяц, заяц! – звала она, и смех звенел над землёй, как вода, и когда он совсем умаялся, и, счастливый, горячий, упал к её ногам, она поила его хрустальной водой из источника, набирая в ладони и поднося к нему в пригоршнях, а после гладила прохладными ладонями, и раздевала, давая окунуться в прохладу ночи, не давая клокочущему внутри под мягкой тёплой шерстью радостному жару сжечь его дотла.
Они слились тут же, на траве, он помнил, как своя же ладонь скользнула по её бедру, собирая складками белую ткань платья и обнажая блестящую в пламенных отсветах кожу, помнил её тёмный, мерцающий желанием и силой взгляд, и вот она уже близко, так жарко-близко; при догорающем костре, и это было правильно, и мир затих перед рассветом, не мешая им, и луна скрылась, провалившись за тёмные очертания крыши.
Потому что Остара позвала своего зверя, и зверь, обликом Заяц, явился, чтобы приветствовать рождение новой весны.
На рассвете они стояли босиком у догорающего костра, Дева подоткнула подол платья, обнажив колени, и слегка дрожала от холодного дыхания рассветного ветра. Он тоже подвернул джинсы до колен, и обнимал её, замерев неподвижно, смотрел в мерцающие угли, свет которых блек в сиянии нарождающегося дня.
– Остара пришла на землю, – прошептала Аластриона едва слышно. – Благодарю тебя, Видящий. Я прощаю врагов моих…
Она вырвалась из его объятий, метнулась вперёд, вскинув руки к небу, к солнцу…
– Прощаю! – выкрикнула звонко, как тысячи лет назад выкрикивала проклятие, и слово радостной птицей взметнулось вверх, к розовеющим небесам.
Но Дева уже опустила руки, склонила голову, отчего чёрные волосы занавесили лицо.
– Прощаю, да, я прощаю. Только не поможет. От этого – нет.
– Отчего же? – Арсений смотрел на её хрупкие плечи, на безвольно опущенные руки, и эйфория ночи потихоньку отступала, сменяясь смутной тревогой. Он знал, что она не врёт. Не может врать.
– «Будь проклят ты и все твои потомки, пусть умрут они, страдая и причиняя страдания любящим их. Мои дочери при встрече напомнят твоим сыновьям об этом»… – Дева обернулась к нему, в её взгляде застыла вчерашняя ночная тоска. – Оно до сих пор здесь. Проклятие среди вас, и он… – она безошибочно указала на угол, и Арсений вспомнил, что на фасадной стороне там находятся кабинет и логово, – потомок Воина, проклявшего своих богов… Вы все в его власти! А моя дочь жаждет убивать… За столько лет…
– Постой! – Арсений, понимая, что сейчас будет, рванулся – удержать, остановить, что угодно – не успел. На его руки упало безжизненное тело Исами.
Комментарий к Проклятие Eastre cume* – “Остара придёт” (староангл.)
Заяц Эостры** – “Эостра” – первое, более древнее название праздника Остары. Сам праздник восходит к языческим празднованиям – встрече весны на Британских островах, и позже трансформировался в Пасху. Древнюю богиню Остару-весну сопровождал Заяц, символизирующий плодородие и начало новой жизни. Надо ли объяснять, откуда в европейской пасхальной традиции взялся Пасхальный Кролик?:))
К слову, католическая пасха в 2001 году праздновалась именно 15 апреля.
====== 15 – 16 апреля ======
