Перо молча смотрел на призрак, пока тот не бледнел и не растворялся – обычно это означало, что вот-вот наступит рассвет. Из стены выходила та самая тень, она неизменно выходила из одной стены, той, на которой окно, выползала из-за шторки, пересекала комнату и исчезала в другой стене, перед этим вяло растягиваясь на полу. Она протягивала иногда руки и трогала висящую на потолке лампу.
Перо обычно замирал и старался не дышать, боялся, что она услышит биение его сердца – в этом случае произойдёт что-то непоправимое… жуткое.
Он чуть прикрывал веки, но к этому времени мозг был уже настолько измучен, что Арсений…
Просыпался и открывал глаза. Он никогда не мог уловить тот переход, когда видения с открытыми глазами обращались в сны.
– Арсений?
Перо вздрогнул. Он совсем забыл, что сидит в детской напротив Тэн и пьёт странный пенящийся чай. К слову, кружка в его руках опустела.
– Да, я вижу… видел Сид там. Во сне, но… я не спал при этом… – он потёр ладонью нижнюю половину лица, пытаясь собраться с мыслями, – я вообще не спал нормально уже чёрт знает сколько.
– Хорошо… – Исами слегка покусала губы и отвернулась, уставившись себе в колени. – То, что ты не утратил способность видеть, очень хорошо.
Арсений отставил опустевшую чашку на поднос. Чайник между ними тихо булькал. Исами отключила плитку, но раскалённая спираль должна была ещё долго алеть в густеющей тьме.
Исами поставила на стол чашу. В тишине слышно было её дыхание и ещё капли, падающие на дно раковины.
– Ты ослаб, потому… Можешь не спускаться в Сид, смотри через чашу, – её пальцы самыми кончиками потревожили воду в сосуде. В отражении вздрогнул блик тусклой лампы.
Арсений, только что прошедший испытание, сел за стол, огляделся. Кухня без Дженни была не тем же, что кухня с Дженни, и казалась отражением себя самой в тусклом зеркале. Бурые тени зыбились по углам, мутный свет лампы бросал ржавый овал на выскобленную поверхность стола. Столовые приборы, кастрюли и мытая посуда на маленьком столике были всего лишь плоскостными рисунками, прогнанными через фильтр-сепию. У плиты стояла корзинка с раскрашенными яйцами, дальше, в тени, возвышался поднос с печеньем в форме маленьких уютных зайцев. Дженни хотела сделать праздник – не смотря ни на что.
Вот и на холодильнике смутно белела игрушка – плюшевый кролик. На шее его был повязан бантик.
А в Германии дети верят, что пасхальный кролик несёт крашеные яйца
Перо, усмехнувшись, придвинул чашу к себе.
– Она здесь, – констатировал спокойно. Отражение в воде до тошноты быстро стало зеркалом в иную реальность. Стены с облупившейся краской потемнели, покрываясь плющом. Голова слегка закружилась, и Арсений сильнее вцепился в чашу.
– Ты слышишь меня, мудрая? – обратилась Исами в пустоту. Арсений понял, что она не видит. – Я пришла выполнить твою просьбу.
Женщина протянула руку и так, прикрыв глаза, опустилась у стола на колени. Через некоторое время Арсений услышал её тихое пение. Поднял голову от чаши. Пространство кухни расширялось, и тошнотворный ржавый свет проваливался в голубоватую клубящуюся мглу.
Eastre cume*, – прошелестел тихий голос над его ухом. – Я смогу освободить тебя, Видящий. В эту ночь.
Арсений резко обернулся. Клубящийся туман густел, обволакивая кухню. Трава у колодца, покрытая инеем, сохранила хруст невидимых шагов.
Здесь всегда зима. Всегда холод.
Я ждала тепла, когда Eastre сходила на продрогшую землю.
– Исами? – позвал он осторожно. Поднялся из-за стола, пошатнувшись. Ухватился за край.
Её нигде не было. Арсений сделал два шага вперёд, туман послушно расступился.
– Разожги костёр. Я хочу ощутить тепло…
Он повернулся на голос. Исами стояла позади него. В тёмных глазах застыла невыразимая тоска.
– Я хочу увидеть огонь… Живой огонь.
– Уговор был, что ты простишь, отпустишь проклятие…
– Я прощу! – крикнула Аластриона, метнувшись от его протянутой руки. – Дай увидеть огонь, дай ощутить тепло!
– Я могу тебя изгнать, – Арсений медленно облизал пересохшие губы. Он ощущал это в себе, силу, которой достаточно было приказать – и она вытолкнула бы знахарку из тела Исами.
– Ты – зверь! – она рассмеялась, смех был заливистым, счастливым. – Ты – заяц Эостры!**
Арсений хотел схватить её, но Аластриона вдруг кинулась прочь с кухни. Бурые тени по углам рассыпались и сворачивались, поглощая сидящую на холодильнике игрушку.
– Постой! – рявкнул Арсений, бросаясь следом. Дева была словно тень, бежала быстро, Арсений увидел только край алой ленты, мелькнувшей за углом.
Он ухватился за стену, чтобы инерция быстрого бега не швырнула его в дверь кинотеатра, бросил себя за угол, преодолел последние метры до распахнутой в ночь двери и вылетел наружу, на крыльцо.
Остановился, как вкопанный.
Запахи нарциссов и фиалок наполняли воздух, прозрачное сияние луны разливалось по двору, и серебряная в этом лунном свете, звенела вода в каменной чаше. Узорчатые лунные тени лежали на песке и траве, чертили чёрно-синей вязью чугунную ковку ворот и холодный каменный край фонтана.
– Иди сюда, – позвала Дева от фонтана. Она сидела в тени, куда не доставал лунный свет. – Иди же!
