Комментарий к 13 – 14 апреля *Энсел Истон Адамс (англ. Ansel Easton Adams; 20 февраля 1902 — 22 апреля 1984) — американский фотограф, наиболее известный своими чёрно-белыми снимками американского Запада (справка из “Википедии”; Арсений даёт неточную его цитату – “Любой фотограф, не зря проедающий свой хлеб, делает десятки тысяч отвратительных снимков”.)
====== Проклятие ======
Арсений зашёл в детскую в сумерках. Не думал, что найдёт её тут, но Исами ждала, сидя в кресле.
На столе стояла маленькая плитка – на ней японка обычно грела воду для чая. Спираль ало горела в сумерках, еле слышно шипел чайник, смутно блестя вычищенным эмалированным боком.
– Я думала, ты придёшь раньше.
Он отрицательно качнул головой. Руки после двадцати семи испытаний ныли и горели, говорить не хотелось. Он искал какие-то медные пластины для вырывания ионов, потом какие-то вещества, которые понадобятся Джиму (он тоже работал вместе с бригадой, собирающейся снимать отпечатки), потом его послали найти большую стеклянную банку… ещё что-то…
Правда, на семнадцатом испытании к нему присоединился Джек. Предметы искать он не мог, но закрывал двери и тем самым избавил Арсения от лишней потери крови. При этом упорно молчал, а на вопрос, знает ли Джим, что он тут режется о дверные ручки, пробормотал, что это не его дело. Джима или самого Пера – Арсений так и не понял.
Перо плюхнулся в свободное кресло. Исами что-то насыпала в маленькую чашку, залила полутёплой водой из чайника, после чего вернула чайник на плиту. Уютное шипение наполнило комнату. Исами размешала воду в чашке небольшой деревянной палочкой и протянула ему чашку на двух ладонях.
Арсений взял. Чай на вкус был странный, к тому же, сильно пенился, но Исами вечно заваривала странные чаи. Этот он пил у неё и до того, как отправиться к Кукловоду, и привык к горьковато-землистому вкусу пены, собирающейся поверх чашки.
– Я все эти дни готовилась к ритуалу, – заговорила Исами, потирая запястье правой руки ладонью левой. Арсений поверх чашки заметил на её руке те самые чётки-браслет. – Сегодня ночью мы можем его провести, я впущу Аластриону в своё тело. Но начать следует тогда, когда в коридорах станет тихо. – Она обернула к Перу голову. – Ты ещё можешь воспринимать две реальности?
Арсений кивнул, и она отвела взгляд.
Более того, живя у Кукловода, он частенько после восьми-девяти часов работы над портретом видел вместо снов Сид. Для этого не приходилось даже закрывать глаза. Потому он почти не спал, даже лёжа рядом с Кукловодом после изнурительных игрищ, всё болело, ныло или чесалось, и спать было невозможно, плюсом к тому болела голова. С потолка в логове свисали нити призрачной паутины, а в голубоватом падающем из окна свете кружились несуществующие пылинки. Арсений часами лежал, глядя в потолок, завороженный переливами призрачного никогда не меняющего положения света.
Ещё там были завалы книг, чемоданов, старой одежды, тряпок; имелся даже сундук.
Иногда туда приходили двое мальчишек, один постарше и темноволосый, другой светлый. Они рылись в старых вещах, играли и особенно любили вытаскивать из угла коробку со старинными ёлочными игрушками.
Арсений, если случалось лежать на боку, широко раскрытыми глазами наблюдал, как они осторожно вынимают хрупкие стеклянные фигурки из устланного ватой картонного ложа, восхищённо разглядывая полых прозрачных ангелов, крылья которых были выполнены с необычайным изяществом, снежинки, хрупкие колокольчики и шары с множеством граней, и как стекло сверкает в густом падающем из окна свете. Краска с них облупилась, кое-где блеск стекла скрывала густая пыль, но игрушки эти хранили историю. Надо ли говорить, что братьям находка казалась почти волшебством?
Он видел, как они привели сюда за руки высокую красивую женщину, в которой Арсений, припомнив старые фотографии в спальне, узнал Кэт Фолл, и как она сказала, что это, конечно красиво, и замечательно, что мальчики отыскали старые игрушки, но на ёлку они не годятся – такая рухлядь!
И женщина уводила братьев, говоря, что они с Нэн отправятся в магазин к Рождеству и непременно купят новые, если уж им мало игрушек, хранящихся на чердаке.
А потом Арсений поворачивал голову, и всё исчезало, кроме руки Кукловода, собственнически лежащей на его истерзанной коже. Или же он начинал видеть стоящее у пульта кресло маньяка, обвитое шипастыми стеблями. Отдалённо они напоминали сильно искривлённые ветви боярышника, но почему-то нехорошо шевелились; потом приходил один из двух братьев – светловолосый, присаживался рядом на стул, улыбался и подпирал щёки кулачками.
– Ты хороший, – говорил Арсению, протягивал руку и гладил его по голове, после чего Арсений начинал неизменно думать о своей психической адекватности, измеряя её по шкале от одного до десяти где-то в районе минус единицы. – И Джон хороший. Просто он совсем запутался. Но ты ведь ему поможешь, да?
