Маньяк развалился позади, на диване, на скомканной простыни, заложив руки за голову. Наблюдал. В шестом часу утра он пришёл довольный (вчера оставив ночевать Перо здесь, внизу), и с тех пор не выпускал его. Сейчас на наручных часах было около девяти.
– Сегодня займусь доработкой марионеток, – сообщил Арсений, обернувшись к нему. – Позировать не нужно.
– Ты разбираешься в сердечных болезнях, Арсень? – неожиданный вопрос. А голос – тихий и вкрадчивый.
– Я вообще в болезнях не разбираюсь. – Арсений отвернулся обратно к холсту и стал вытирать кисточку, мокшую ночь в растворителе, тряпкой. Ошмётки краски жирными пятнами оседали на пропахшую растворителем ткань.
– То есть, какие лекарства принимают при проблемах с сердцем, не знаешь?
– Понятия не имею. – Одна кисточка была прополоскана в банке с водой, снова протёрта и отложена, Арсений потянул из банки вторую и уже приметил среди рабочих завалов бутылёк касторки – разводить краску. Поморщился – вчерашние порезы всё ещё ныли: Кукловод не скрывал своей великой радости по поводу его возвращения.
– У Джима, – Кукловод произнёс имя как-то странно, – сегодня ночью был сердечный приступ. Ему помогли, конечно…
Раз…
Арсений задержал дыхание и зажмурился. У него было три секунды, чтобы стереть с лица все следы эмоций. Пальцы вцепились в несчастную кисточку.
Два…
Он с силой сжал складку ткани, сдирая клочья вчерашней краски. Вместе с ворсом.
Три. Вперёд.
Арсений, всё так же потирая кисточку тряпкой, обернулся к Кукловоду, изобразив на лице лёгкую встревоженность.
– Это плохо, – сказал, задумчиво хмурясь. – Приступ, я имею в виду. Если Файрвуд-старший умрёт, за ним начнут умирать остальные обитатели. Спасать будет некому.
– Ты правда думаешь, что я набирал во второй акт беспомощных людей? – Кукловод очаровательно улыбнулся ему. – Справятся. Я обязательно наведу справки, какие лекарства нужны Джиму… и не буду их поставлять. Поэтому привыкай к мысли, что его больше нет.
– Я привыкну, – ровным голосом заметил Арсений, снова поворачиваясь к картине. Снова на секунду прикрыл глаза. – Равно как и все остальные. Люди вообще быстро ко всему привыкают.
Даже если он оставит меня одного
Тут есть камеры.
Ничего, терпи
Терпи, Джим жив. Это главное.
Он оставил несчастную кисть в покое и взялся за другую, у которой ворс не пострадал от его эмоциональных трагедий. Привычно – касторка в краску, нужная консистенция, кистью, и плотный ворс стучит о натянутый холст. Арсений только старался не смотреть на обугленное, перегнутое через край ритуальной чаши тело марионетки-Джима. Краски обрели пугающую материальность.
«Под руками Кукловода они в безопасности»… Щас. Исами, ты врала. Или сама хотела в это верить.
– Надо же, какая реакция… – шаги сзади. Кукловод приближается и через несколько секунд плечо Арсения ощущает тяжесть его ладони. Пальцы скользят по ключице. – Я думал, он значит для тебя несколько больше. Ну, раз нет, так даже лучше. – Уха шёпотом касаются горячие губы, – я забочусь о твоём состоянии.
– Да… – кисть замирает навесу, не дописав фрагмент тени. – Арсений поворачивает шею, откидывается назад, слегка улыбаясь. – Но иначе я не стал бы твоим художником. Это плата.
Он прикрывает веки и всё с той же улыбкой наклоняет голову, целуя маньяка. Кисть в расслабившихся пальцах скользит вниз, по намеченной полупрозрачными мазками чаше, оставляя синевато-серую полосу.
Кукловод тут же вцепляет пальцы в его волосы, оттягивает голову – долго стоять на цыпочках особнячное божество всё-таки не может; но не приведи потолок хотя бы ухмыльнуться по этому поводу.
Арсений плотнее смыкает веки, привычно некоторое время сопротивляется натиску Кукловода – иначе, без борьбы, тому не нравится, – после чего постепенно уступает ему право шурудить языком у себя во рту.
Маньяк целуется жадно. Всегда. Быстро, но не отрывисто, вжимается губами в его губы, алчно толкается языком, мог бы – засунул по самые гланды, да длина не позволяет. Сдавливает пальцами горло. Иногда сильно, лишая воздуха, отчего боль и все остальные ощущения в разы острее. Прикусывает губы – если сильно возбуждён. Если желает поиграться – кусает и потом быстро, по-звериному, зализывает выступающую кровь. Это – забота.
Нельзя шевелиться, когда тебе оказывают такую честь.
Зато трахать не будут.
И, когда после двух минут поцелуя зубы маньяка на миг прихватывают нижнюю губу, а потом горячий язык проходится по свежим ранкам, Арсений расслабляется. У него слишком болит задница, чтобы сейчас достойно вынести новый штурм.
Внутреннее состояние не в счёт. Реакцию на эту боль Перо скрывать научился.
Ещё минуты через две маньяк от него отрывается.
– Работай, – руки Кукловода соскальзывают по его плечам. – Я навещу тебя в обед. Что будешь есть?
Арсений перехватывает сползшую кисть, тыкает ей в комок синей краски.
– Ты без меня не готовил?
– Нет. – Внимательный взгляд. – Могу попробовать.
– Буду рад. – Арсений слегка улыбается ему, но смотрит лишь мельком. Взгляд уже сосредоточенно вцепился в полотно.
