– Как… – Арсень поднимается, медленно, с силой вдавливает палец в его плечо и ведёт вниз, наблюдая за этим движением из-под полуопущенных век, – скажешь. – Переводит взгляд на лицо. – А что мне можно? Знаешь, последнее желание умирающего – закон. Священный даже для тех, кто ни в каких богов не верит, как ты или я… – палец вдавился до боли, отпустил, и предплечье перехватили все пять, горячие даже сквозь ткань рубашки, – Если Файрвуд попросит, разве я смогу отказать? Хочешь посмотреть, как твоё Перо отдаётся умирающему? – Арсень склонился над ним, по-волчьи скалясь и снова переходя на насмешливый шёпот, – хочешь… как я буду с тем, кого ты ненавидишь… Но, знаешь, в утешение могу пообещать – когда я буду кончать, лёжа под Файрвудом, я могу послать тебе в камеру воздушный поцелуйчик.
Кукловод посмотрел на него почти недоверчиво. Взъерошенный какой-то, глаза горят.
Кукловод расхохотался.
Потрясающе. Настолько не хотеть идти. Настолько – что нести откровенную чушь, быть готовым к любым избиениям.
Да, Арсень, да!
Чувствуй!
Твои эмоции почти как твоя кровь!
И Кукловод, сжимая волосы Арсеня на затылке, притягивает его к себе и пьёт его. Через край, захлёбываясь, вглядывается в потемневшие серые глаза.
– Ты можешь его трахнуть, если он попросит, – улыбается почти безумно, – можешь позволить трахнуть себя. Готов к последствиям – пожалуйста. И тогда я убью его при тебе, слышишь? Буду тянуть жилы, буду накачивать наркотиком. А могу не убивать и сделать наркоманом. У меня хорошая фантазия. У тебя тоже. Поэтому не выпендривайся и иди. Хочешь, передам с тобой стандарт нитроглицерина?
– Это – подачка? – Арсень почти рычит, в ответ вцепляется в его волосы, с силой стягивает их между пальцев. Смотрит прямо в глаза, нагло, вызывающе. – Что взамен попросишь, а?
– А чего ждут от подачки? Морального удовлетворения, – снова смех.
– Так ты его не получишь, – с не меньшим садистским удовлетворением произносит Арсень. – Мне твои подачки не нужны.
– Ну, я не навязчив...
Кукловод почти шипит последнюю фразу, а потом резко и жадно впивается в пересохшие губы Арсеня. Чувствует, как руки Пера вцепляются в его плечи, в шею, будто в попытке задушить, а потом – отталкивает, любуясь своим разгорячённым художником.
– Я отошлю Джека, – Кукловод направляется к двери. – У тебя десять минут.
Арсений выходит в коридор так, как был – в майке, джинсах, босиком, руки в краске. Скалясь. Его слегка лихорадит. Пережитый поединок как доза адреналина в кровь, кажется, даже мысли прояснились. Полумрак коридора отчётлив, вопиюще-реален, линии стен, потолка, плинтуса, двери комнат, серо-голубые тени, переходящие в черноту по углам.
Ты зря меня отослал. Зря…
Ухмыляясь, он идёт по коридору. Слегка шатаясь. Проходит мимо дверей. Одна открыта, на него таращатся обитатели комнаты – он не смотрит, кто, только замечает боковым зрением, как они прилипли к дверям.
Никогда
Никогда не знали что это такое
Кто из вас жил на грани?! Кукловод прав! Чёртов маньяк прав, не вы!
Свободы нет без борьбы!
– Вы – никогда! – рявкает он неожиданно, указывая пальцем в краске на ошалевшую парочку зевак. Девушка отпрянула от двери. Арсений расхохотался. Смех взорвался в горле, затапливая эйфорией.
Он поплёлся дальше. Лестница шаталась, шатался тёмный коридор, шаталась тьма, сгустившаяся в углах и эркерах, и редкие, чередующиеся с ней светильники.
Вот нужная дверь. Арсений толкает её и вваливается внутрь.
– За свободу нужно бороться… – сообщает в полумрак, освещённый лампой на тумбочке. – У нас десять минут. Нам… позволили.
– Тогда присаживайся, – негромкий голос Джима. Сам обладатель бледен, под глазами – отчётливые тени. И он хмур. – Я, знаешь ли, скоро рехнусь со скуки.
Арсений, улыбаясь, проходит в комнату. Болезненность собственной улыбки он ощущает явственно, как свежую ножевую рану. Он может сравнить. Есть с чем, сколько угодно на собственной шкуре.
Садится на край кровати.
– Портрет победил, Джим, – говорит хрипло, смыкая, переплетая между собой пальцы и упираясь локтями в колени. Оборачивается к Файрвуду через плечо. – Но и я тоже. Странным образом.
Джим некоторое время молчит, всматриваясь в него.
– Главное – выживи. – Говорит, наконец, глухо. Будто вырыкивает. – Сможешь?
– Если я сейчас тебя не трону – мои шансы на это дело существенно повысятся. И твои, кстати, тоже. – Арсений, улыбаясь, откидывается спиной назад. Слегка выгибается в пояснице. Теперь он лежит поперёк кровати и поверх ног Джима, но их разделяет одеяло. – Видишь? – Перо машет в сторону мерцающей в углу камеры. – Всё соблюдено, тут одеяло. Я его не коснусь, как и обещал.
Если догадается
Догадайся что под одеяло можно сунуть руку, ну
Кукловод заложник своих же принципов
Одеяло же… чёртово…
По телу проходит приятный озноб, и Арсений слегка улыбается, щурясь на потолок. Улыбаться всё ещё больно. Он бы не удивился, если бы из растянутых губ потекла кровь. Из пореза ведь всегда течёт кровь?
Джим наблюдает за ним внимательно и уже не так хмуро, как в начале.
