Кукловод уходит, оставляя его в одиночестве. Перо некоторое время стоит неподвижно, под прикрытием рассматривания портрета. Затем всё-таки подцепляет на кисть краску и возвращается к работе.
====== 19 – 20 апреля ======
Алиса чувствует кровь на своих руках. Кровь тех дур-мамаш, которых она лишила их жалкого подобия жизни, стекала с пальцев сразу же, стоило остановиться очередному недостойному сердцу. Это была вода, лёгкая и прозрачная, она не столько пачкала, сколько омывала, оставляя после себя потрясающее ощущение лёгкости и чистоты.
Но сейчас, проходя по комнатам, ища там хотя бы тень пребывания своей цирковой труппы, Алиса чувствует, как пальцы липнут от крови. Уже не вода – сама смерть их, в ней и их мучения, и вина Грин, и – хоть и кощунственно – рука Фолла. Того мальчишки, которому Алиса сломала жизнь. И почувствовать бы вину ещё и перед ним, да тонет это чувство в том бесконечном болоте боли, в которое погружена Грин. Зловонная жижа облепила её, а грудь изнутри распирает. Это – Элис, рвётся на свободу, рвётся к Джону. Как будто вдохнул так глубоко, что трещат рёбра, и внутренности сдавливает от расширившихся лёгких. Только воздух этот – липкий и горячий. Такова Элис. Но Алиса держится.
Капли из текущего крана стукаются о кафель раковины. Алиса провожает их невидящим взглядом. Может, и хорошо, что Мэтт попал в опалу и опять прячется. Он оправдается, того, кто его подставил найдут, зато сейчас Алиса может побыть одна. А ей это нужно.
Здесь умерла Эм. Em – ми минор, а ещё – Эмили. Она всегда вырезала на своих флейтах эти буквы. Нравилось, что её имя так близко к музыке. И у неё всегда светились глаза. А в день их ссоры – горели, но Алиса всё равно сделала то, что должна была.
Почему ты была так привязана к матери, Эм? – Алиса вопрошает мысленно, садясь на край ванны. В этой ванне умерла девушка, может, единственная, кто был другом Алисе. Мэтт рассказал, что здесь. Наглоталась снотворного.
Перед глазами встаёт её образ – лёгкая, светловолосая, с извечной флейтой. Она улыбается Алисе и садится рядом.
– Нельзя не любить того, кто дал тебе жизнь, как ты не понимаешь?
Эта женщина дала тебе исковерканную жизнь.
– Но я была рада её прожить, не находишь?
Их старый спор. Из-за него они и поссорились. Не первый, но последний раз.
– Нельзя так обращаться с жизнью человека, – Алиса шепчет, склонив голову. – Нельзя родить ребёнка, а потом жить так, как будто его не существует. Лучше убить.
– Никто не обращался с твоей жизнью так, только ты сама, – в голосе Эм появляются холодные нотки. – Решила, что тебя обидели, и теперь несёшь это сквозь всю жизнь. Да, твоя мать поступила плохо, но помнить это выбрала ты.
Светловолосый призрак спускает ноги с края ванны. Несколько лёгких шагов – и она растворяется в воздухе, а Алиса всё ещё провожает глазами её несуществующий силуэт.
Саманта умерла в прихожей. Оказалась первой у ящиков с поставками, и это не понравилось какому-то придурку. Её оставили там же, раздетую – одежду растаскали на перевязочные тряпки.
Дарби получил заражение крови, когда напоролся на ржавые гвозди. Чтобы не носиться с больным, его убили.
Фокусник.
Жонглёр.
Директор.
И из всей их труппы остался только Мэтт, только он смог выжить. А виновата – Алиса. Винить Элис малодушно, потому что Алиса, если бы была осторожнее, не подставила бы труппу. Возможно, испугайся она Элис пораньше, даже смогла бы не убивать.
А ещё – виноват Джон. Потому что с нами происходят разные события, но напоминать их себе выбираем мы сами. Эмили была права. Только Алиса смогла взять себя в руки, смогла прекратить убивать. А Джон не смог.
Каблуки глухо стукаются о кафель. Алиса спускает ноги с края ванны. Ей нужно пройти по всем местам смерти, вспомнить и почтить всех. Это единственное, что она теперь может сделать.
Кукловод смотрел на работающего Арсения. Уже где-то полчаса смотрел. В руке – стакан виски, вторая – лениво поглаживает гладкий подлокотник.
Его Перо работает. Песня, а не зрелище. Увлечённый, нет, одержимый, кисть то пляшет по холсту неровными мазками, то летает – плавно или стремительно. Наслаждение – осознавать, что эти движения создают твой образ.
Глоток – и горькая жидкость обжигает пищевод. И хорошо, что никуда не надо спешить – вечерняя работа закончена, марионетки скоро отужинают и разойдутся.
Арсень сейчас сам как будто выписан чьей-то вдохновенной кистью и каждую секунду он-картина меняется, по нему скользят оранжевые отсветы лампы, контрастируя с синеватыми неосвещёнными участками.
Мой…
Ещё один глоток отправляется вниз, к желудку, горяча грудь.
Ты, Арсень, мой…
Кукловод ласкает его взглядом, или пожирает, но очень ласково. Кто его знает, хитроглазого русского, зачем он пришёл, зачем пишет Кукловода с такой страстью и желанием. Глупо доверять ему, зато им можно любоваться.
– Арсень, ты скоро закончишь?
– На сегодня или вообще?
Огрызается. Не любит, когда его отвлекают.
– На сегодня.
– К полуночи.
