Джон единственный позволял себе ходить по особняку в одиночку. Во-первых, если уж Мэтт и собирался что-то с ним сделать, то явно не в первых рядах, значит, и бояться нечего. А во-вторых – это был его особняк. Ухоженный, наполовину заброшенный во владении Виктории и Билла, безлюдный и наполненный запертыми в нем людьми. И обиженный на весь мир уродец явно не тот, из-за которого стоит в своих же владениях ходить, вжав голову в плечи.
И пока что это сходило ему с рук. Не сказать, что он питал иллюзии, будто так будет всегда. Просто последний из рода Фолл не хотел терять единственное, что осталось – фамильную гордость, как потерял свое доброе имя, как потерял семью.
Обитатели его сторонились. Он их тоже сторонился, иногда недоумевая по инерции от самого факта присутствия людей рядом. Пальцы ощущали прохладные кнопки консоли, дёргались, «нажимая», и только через несколько мгновений приходило осознание – консоли нет, люди не на экранах, он – не Кукловод. Нормально с ним общался только Джеймс Файрвуд, и то – Джон не был уверен, что тот позабыл о своём обещании.
Значит, мне остался год, Кэт? Целый год…
А снаружи Джон был одним из них, из своих бывших марионеток – со всеми завтракал на кухне, резал руки о дверные ручки, доходил до обескрова и ютился на продавленных матрасах на полу подвала. Смысл делать хоть что-то терялся за кучей бессмысленных телодвижений, и периодически, засыпая, Джон хотел одного – не просыпаться. Не видеть, как его идею извращает болезненно самодовольный Обезьяна, перехвативший нити, не строить бессмысленных планов в компании учеников. Не ковырять, как сейчас, холодную кашу, держа нечувствительными руками ложку.
В тюрьме хоть какая-то цель впереди брезжила.
Кухня медленно утихала. Люди один за одним выползали, оставляя его наедине с Дженни – Джим-подпольщик не считался, он её одну никогда не оставлял. И это мудро, со Стабле вполне бы сталось утащить её и оставить обитателей без нормальной еды и моральной поддержки.
Наконец, остались только они трое.
Джон горько усмехнулся про себя. Вот он, вот его Дженни, вот её любовник – Нортон, бывший наёмник. Как всё изменилось за каких-то десять лет.
Ложка, тихо звякнув отлегла в сторону.
Сцепить негнущиеся пальцы, наблюдая за ней, погружённой в кухонные заботы. Где-то на самой периферии сознания ещё теплилось раздражение на Нортона, на саму Дженни, хотелось прогнать их, парой, по нескольким испытаниям, но это периферия, инерция. Пройдёт.
– Я виноват перед тобой, Дженни, – негромко, лишь слегка сжав пальцы. Нутро болезненно сжалось, жаждая увидеть девочку, которую он знал, хоть намёком, на мгновение.
Но к нему обернулась взрослая девушка, усталая, как все здесь, измученная. Лишённая тепла.
– Нет, – ответила и бросила на стол расправленное мокрое полотенце. – Не извиняйся.
– Я не собирался. – Он проводил взглядом шмякнувшуюся тряпку. – Ты уже не моя Дженни, я не твой Джон. Извиняться некому и не перед кем. Но я виноват.
Она пожала плечами и передала ждущему Джиму-подпольщику опустевшую кастрюлю с плиты – он мыл посуду.
– Тогда и от твоих слов никакого толку, – заметила, глядя на угол стола. По привычке, виденным сотни раз через камеры жестом расправила складки юбки, согнала их ладонями от центра к бокам.
Любимый, лелеемый образ девочки таял, испарялся, оседая крупными каплями на стенках кухонной раковины. Теперь в них, в каплях была она.
– Сейчас ото всей моей жизни, Джейн Уоллис, никакого толку. – Воткнуть ложку в середину тарелки, придвинуть к себе. Такие полупустые тарелки с ужина неплохо утоляли голод ночью – привык есть не когда приготовлено, а когда захотелось. Издержки Кукловодчества. – Потому суммарно ничего не поменялось. К тому же, мне захотелось это тебе сказать.
– Стало легче? – Джейн подошла к креслу, устало опустилась. Тонкие руки устроились на коленях.
Где-то под креслом мелькнула тень Кота. Мелькнула и обозначила своё существование вполне материальным мявом.
– Нет, – Джон перехватил тарелку так, чтобы было не очень больно израненные ладони. Больше ждать было нечего. – Доброго дня тебе.
День перевалил за полдень, щели на окнах озарились светом. В пыльном сухом воздухе пахло железом и старыми газетами. Лучи, падая на пол, чертили комнату полосками – тёмная-светлая, тёмная-светлая…
Арсений лежал на диване, в этом невообразимом зеброидном мире, и держал собственные руки вытянутыми к потолку. Так было чуть менее больно. С ладоней скатывались приглушённо-багровые капли, ловя от окна крошечные острые осколки света. Белые. Как обломки костей.
На левом запястье часы дошли до четверти пятого.
Вернулся Джим. Вошёл в гулкую гостиную с врачебной сумкой – за ней ходил, присел рядом с диваном на пуфик.
– Всё блёклое, – поведал ему Арсений, подавая правую руку для перевязки. – Как будто фильтр с эффектом под старину.
– Ты слышал? – сухие джимовы пальцы сильно обхватили запястье, фиксируя руку. Через секунду будет влажно и больно – перекись. – Мэтт объявил о новой вечерней игре.
– Там… – Перо отмахнулся свободной рукой. – В коридоре, да… Динамики. Слышал.
– Райан всё сделал?
