– Вытаскивай нас, быстрей, – еле слышно попросил Джек. Арсений, ощущая, как рассыпается картинка мира, схватил его за руку, второй впился в плечо неподвижной Исами.
Тёмная вода озера затягивала, будто на дне открылся гигантский слив.
Может ещё кого-то удастся туда спихнуть
Вверх всплыло облачко пепла. Темнота заглатывал их троих быстрей, чем он мог плыть. Две жизни – слишком тяжёлая ноша. Он мог вытащить кого-то одного. Или подтолкнуть к поверхности двоих.
За секунду умирающий мозг там, в реальности, перебрал все варианты – они возникали вспышками в этой сумеречной водяной зоне, медленно сменяющейся мглой отпустить себя всё рухнет отпустить Джека Джим не простит выпустить Исами
Сестру
Решить он не успел. Резкой болью – горячей и мокрой – хлестнуло по лицу. Он пришёл в себя в душной, провонявшей можжевельником и потом комнате, где его тут же (и явно не в первый раз) хлестнул по лицу горячим мокрым полотенцем доктор Файрвуд.
И ему оставалось только сказать спасибо.
Все трое сидели в пледах и пили чай. Джек с убитым видом смотрел на дно чашки. Минут десять уже. Исами дрожала, Арсений ел сахар. Тошнило, зато голова переставала кружиться.
На заднем плане Джим грел воду для нового чая.
– Арсень, нарисуй мне её, – хрипло подал голос Джек. Смотрел он по-прежнему в чашку. – Ты ж что угодно нарисовать можешь.
Перо спорить не стал.
– Нарисую. Мне не сложно.
Снова молчание.
– Я могу узнать, в чём дело? – Джим переводит взгляд с младшего на Арсения и обратно.
– Я об этом не могу, – ответил Перо.
– Да ладно. – Джек по-прежнему говорил в чашку. – Рассказывай.
Пришлось кратко излагать всю историю с девушкой у камина. Джим слушал, кивал. Дослушав, вернулся к чайнику – тот как раз закипел. Долил в протянутые кружки.
– Мы прожили много жизней. – Выдал, наконец, поставив чайник на пол.
Тишина. Тэн тихо попросила сахару, Арсений поделился.
– Тоска, – констатировал со вздохом. – Джим, садись четвёртым в нашу депрессующую кучку. Будешь греть мне один бок.
Перехватив свою кружку, док присаживается рядом. Плечо к плечу. Он-то после Сида почти отогрелся.
– Ну, по крайней мере, теперь я знаю, что у меня может быть друг, – выдал глубокомысленно, прежде чем зашвыркать чаем.
А я не знаю, что делать с запиской Фолла
Арсений осознал, что едва не ляпнул этого вслух, и помотал головой.
Сегодня, дети, мы узнали много нового и поучительного.
Он под пледом пожал пальцы Джима, правда, тут же выпустил.
– Ладно, визуализируем свою тоску, – объявил, со вздохом подтягивая к себе сумку. – Рисую по заказу, только сегодня.
Джек понимал, что это глупо. Но рисунок, который Арсень набросал минут за семь, жёг карман, а внутри царил раздрай похлеще, чем когда полтора года назад понял, что собственный брат загнал в ловушку к маньяку. Это-то всё ж не смертельно. А так…
И горько, и паршиво, и охота надраться спиртом, как раньше. Но спирт весь на счету у братишки, пить на голодный желудок чревато, а о том, что пережил, не с другими разговаривать, явно. Исами как пришибленная после той ночной сказки для подростка, Арсень после Сида еле живой.
Вот и осталось одно-единственное средство. Да и всё равно давно хотел.
Ступеньки скрипят под подошвами кедов. Скрипят половицы, скрипит дверь, в этом чёртовом доме скрипит всё. На кухне скрипит дверцами шкафчиков Фолл: Дженни с утра вспомнила, что где-то припрятала пакетик изюма. Ищет, значит. Даже без испытания.
Джек проходит к нему прямиком, стараясь не вспоминать умирающую на ковре девушку. Иначе ведь убить можно, а тогда всех шибанёт взорвавшимся проклятием.
Джон, видимо, не только услышав шаги – а не услышать было сложно, но и проинтерпретировав как целенаправленные, прервал поиски, вылез из очередного шкафчика и обернулся к нему. Вид выражает вежливое любопытство.
Джек особо не миндальничает. Размахивается. Впечатывает кулак в ненавистную маньячную физиономию, с силой, с удовольствием… с облегчением.
Раз.
– Это тебе за Элис и пацана.
Прежде чем аристократ опомнился, замахивается ещё. На этот раз Фолла гнёт спиной на стол для готовки, но падать-то особо некуда, устоял.
Два.
– А это за всех нас, маньячина. За то, что затеял свой балаган.
Костяшки саднят. А в душе мир и покой, хотя нет, враньё, хреново там, но вместе с этим и странно легче. А завтра, когда физиономия маньяка окрасится в восхитительную палитру лиловых оттенков, и вовсе будет волшебно.
Джон закашливается. Прикладывает руку горсткой ко рту. Слегка скрючивается в наклоне вперёд.
– Первое… не понял. Второе – понял. Но ты, извини меня, – полукашель-полусмех, – тормоз.
– Сначала ты был весь больной и дохлый. Что я, садист, такого бить? – Джек берёт с края раковины полотенце, мочит его под краном и отдаёт Фоллу.
– Если хочешь к вечеру стать на морду милым и круглым, как Винни-пух, не прикладывай, – бросает и уходит с кухни.
Нет, определённо – затея того стоила. Теперь можно пойти и завалиться спать на кровати Пера, если только Трикстер попутно не выловит и не отправит на задание.
