Потом Исами окончательно избавляется от покрывала. Она босая и завёрнута в полупрозрачный тюль. Девушки сумели как-то закрепить его на манер платья, но слои ткани очертаний тела не скрывают.
Кэт делает последний штрих кистью, отходит, чтобы ценить свой результат. Исами оборачивается через плечо, и так заметно, что у неё ещё и глаза подведены чёрным, и кожа кажется бледней обычного. Ну точно – фарфоровая.
– Оставалось немного косметики, – довольная Кэт взмахивает чёрным карандашом, – ещё от хороших времён. Пригодилась. Мы целую банку светлой пудры извели, зато она теперь как… королева жемчуга.
Исами едва заметно улыбается и отворачивается. Чёрные волосы рассыпаются по плечам, она медленно опускается на пол, к своим крыльям. Кэт справилась хорошо – основания хорошо подходят к тому, что нарисовано на полу. Возможно, у девочки талант.
Она тихонько подходит, становится рядом, даже слегка приподнимается на носках.
– А остаться посмотреть можно? – спрашивает еле слышно.
Арсений махнул рукой в сторону табуретки и вскоре забыл о существовании девушки.
Тэн распластывалась на полу, а тени рисовали её выступающие лопатки, изгиб позвоночника, линии чёрных прядей, беззащитно вытянутые руки. Казалось, крылья эти для неё – непосильная ноша, то они тянут её в неведомую пропасть железные крылья, металлически изящные крылья, и сопротивляться у неё нет больше сил.
Исами прижималась щекой к полу, алая лента светилась в угольно-чёрных волосах.
Кэт по хриплым командам Арсения раскладывала рядом фонарики и задёргивала шторы бабочка в резких тенях, захваченная безжалостным светом фонаря; японка улыбалась безмятежно. Перо никогда не видел у неё такой улыбки.
Арсений, периодически говоря ей, как лучше лечь, или поправляя складки тюля, отснимал штук сто кадров, боясь только одного – что разрядится батарея; тени вились по коже, едва прикрытой полупрозрачной тканью, по обнажённой спине, по рукам, перетянутым алой лентой. Он снимал сверху, забираясь на притащенную стремянку, с табуретки, которую незаметно подтащила Кэт, от уровня пола, лежа на досках животом и приникнув к видоискателю.
В азарте попросил пару фоток без тюля, не надеясь, впрочем, на положительный ответ, но она позволила. Сняла ткань, сжалась в комочек (правда, Кэт пришлось быстренько подкорректировать рисунок на спине) – и вот – бабочка, застигнутая жестокой бурей; беззащитные линии, выступающие позвонки, открытая шея; попытка сохранить тепло, и вкрадчивые тени, ползущие по полу (пришлось резать шторы). Приближение осени?
После она снова облачилась в «платье», напоминающее теперь ну очевидно же паутину. Дальше снимали у стены. Алые ленты падали на пол, уже ненужные, нарисованные крылья обрели пугающую материальность. В зале было зябко, а Исами в своём образе, кажется, умирала или приходила в состояние покоя – после изломов, пульсации линий и болезненных сжатий фотограф запечатлевал мягкий абрис склонённого лица и плавные очертания обнажённых плеч, выступы ключиц, скольжение теней по изящному изгибу запястья, держащему у груди складки прозрачной ткани. Крылья смыкались над ней, как саван, а тени больше не были её врагами – принимали в себя, мягко лаская, растворяя в сумерках, и она алой краской написала на стене иероглиф, который назвала «раскаянием».
Последний кадр – к стене, обернувшись через плечо, и в тёмных глазах грусть. Но не безумная, а сходная с тихой тоской ноябрьского леса, замершего покорно в ожидании первого снега.
Улыбающаяся Кэт, чуть ли не подпрыгивая, помогла Тэн закутаться в покрывало. Арсений отключил вспышку и мигающий индикатором зарядки фотоаппарат, откинул ребром ладони со лба волосы. Лоб был мокрый. Он на секунду прикрыл глаза, не желая так быстро отпускать образ.
– Спасибо, брат, – сказала Исами. – Это был новый опыт, который я не забуду.
Перо мотнул головой. Она стояла в дверях с сумкой и выглядела как прежде – отстранённой и чужой. Или это всё вина бледной пудры.
– Не за что. Фотографии будут… нечто.
– Ты, наверно, так всем своим клиенткам говоришь, – хихикнула Кэт, тяня Исами за руку от двери.
– И тебе за помощь спасибо, – сказал Арсений вдогонку.
Лёгкие двойные шаги в коридоре быстро смолкли.
Он сел на пол, потихоньку возвращаясь из рабочего экстаза в обычный бренный мир. Серые стены, пятна туши, грязная кисть, скомканная бумага, которой он промакивал кляксы, разбросанные по полу куски ткани, валяющаяся табуретка… там, где проходила Исами, следы белой пыли-пыльцы-пудры на полу.
Ну и из привычного – ноющие руки, слегка свербит в пересохшем горле.
Хочется развалиться здесь же, на полу, да и отключиться к чертям. Психологическая приятная усталость от хорошо проделанной работы мешалась с привычным ощущением физического измождения и безнадёжности. Да и письмо...
Пока он тут занимается импровизированными фотосессиями, часы проклятия продолжают тикать.
– А к чёрту всё. Поднимайся давай, – вслух пинает себя Перо, рывком вставая с пола. – Хоть поспишь пару часов в комнате.
Ближе к вечеру Арсений ушёл во внутренний двор и сел под дубом.
