Десятки лет у холстов и набросков, оседающий в лёгкий запах красок, растворителей и графитовая пыль, цена – всё несущественно; за его плечами опыт ада, Художника, поколение за поколением идущего за Зеркалом; ему не придётся состариться, чтобы обрести истинное мастерство, можно воплощать в жизнь самые безумные идеи уже сейчас, все они будут получаться, живая плоть рисунка будет дрожать на границе реального и зримого, обретая себя в каждом касании кисти…
А взамен всего лишь рассудок.
Горячие пальцы не ведут его руку, он рисует сам, но получается на порядок лучше. Тень видит через его кисть, больше ему, слепому адскому созданию, никак не коснуться реальности; его радость острая, с горьким привкусом дыма и металлическим – крови, радость от возможности вновь воплощать себя в линии и цвете, она мешается с собственной, и это безумный экстаз, ослепительно взрывающий мозг. Они нужны друг другу; они должны быть одним целым.
– Ты нарисуешь ещё один портрет?
Шевелятся собственные губы, точно. Да и Тени рядом нет. Или никогда не было, просто его галлюцинации?
Арсений резко оборачивается. Художник стоит за спиной, но горячие пальцы по-прежнему лежат на его запястье.
– Я всё равно верну его. Мне надо будет для него рисовать.
– Тогда не усложняй.
Арсений кивает. Он не знает, как это будет – Тень будет стоять рядом и нашёптывать советы, или же вселится в него, как злобный дух в каком-нибудь мистическом триллере. А как это произойдёт? Он спереди просунется или сзади?
Ересь
Перо взялся за кисточку.
– Но у меня два условия. Первое – ты оставляешь мне способность мыслить и управлять своим телом, а не как… с тем художником. Второе… ты же сейчас паразитируешь на его призраке?
Тень кивнул. Взлохмаченные волосы, заострённые скулы, лицо самое обычное, разве что шрам-рытвина на левой щеке. Губы растрескались, заметно даже в этой чёрно-белой версии. Руки с чуткими пальцами и разбухшие, больные суставы. Так выглядел сумасшедший художник Чарльз. А ещё он быстро слеп и у него постоянно раскалывалась голова, но этого по Тени не видно впрочем, он тоже слепой, это надо помнить.
– Значит, ты перестаёшь над ним издеваться и даешь мне возможность отпустить призрак.
Крылья на стене обретают материальность. Тени под хитиновой сеткой.
– Навозишься с ним, но это твой выбор. Ты станешь мной наполовину, – замечает Художник, отзывчиво идее помогая ему рисовать тонкие серые линии. – Сохранишь часть своего разума, себя самого. Это как стоять у зеркала, прижимаясь к его краю серединой лба.
– Это Химера, – кивает Арсений. – А ты, признайся, ревновал, когда у Кукловода в качестве рисовальщика оказался я, да ещё и с собственным Зеркалом?
От только фыркает.
Они рисуют крылья на стене, потом переходят на пол. Арсений разливает тушь в две банки, в первую добавляет воды и белил. Светло-серые – сначала тень от крыльев, они согнуты так, словно бабочку застигла буря, она не может сопротивляться порывам ветра. Со спины – перспектива уводит их вперёд, от зрителя, а плоский пол неожиданно обретает глубину пространства.
Солнечные лучи, падающие сквозь верхушки окон, гаснут один за другим. Арсений перемазывается в туши.
Тэн приходит часа через два, закутанная в покрывало с чьей-то кровати. Она вымыла и высушила волосы, но собирать не стала. За ней почему-то идёт Кэт с сумкой, у неё из кармана куртки торчит кисть, какой Исами обычно выводила иероглифы.
– Простыня? – поинтересовался Арсений, решив другие вопросы оставить на потом.
Исами качнула головой отрицательно.
– Тюль. Мы нашли в шкафу.
Исами берёт у Кэт кисть, окунает её в банку неразбавленных чернил и принимается рядом с краем левого верхнего крыла писать иероглифы. Один за другим, они словно и не возникают по воле держащей кисть руки, а сами выплывают из небытия. Кисть так, стряхивает с них пыль и делает видимыми.
Исами дописывает последний, выпрямляется, оглядывая ровные ряды знаков.
– «И осенью хочется жить
Этой бабочке: пьёт торопливо
С хризантемы росу».
– Это стихотворение? – тихонько спрашивает Кэт.
– Да. Трёхстишие японского поэта Басё. Мне показалось, оно подойдёт к фотографии. Или это картина?
Исами скидывает с плеч плед, но не до конца, обнажая спину.
Кэт, вздохнув, достаёт из сумки баночку какой-то краски, примеривается к рисунку на полу.
– Это со спины, значит…
– Ты что, боди-артом занималась? – осведомляется Арсений, устанавливая старый штатив из фотолаборатории.
– Не совсем… Я просто визажистом работала, – поясняет девушка. – Но основы-то понимаю.
– Спасибо, блин, а то уж думал, самому придётся выкручиваться.
Кэт многозначительно хмыкает, продолжая рисовать на спине Тэн основания крыльев. Она намного повеселела, будто ожила.
На её художество уходит ещё полчаса, за которые Перо успевает установить фотоаппарат, отражатели из картонок и подобрать нужные настройки. Плюс к тому фонарики и одна лампа, работающая от аккумулятора. Дефицит, но чем не пожертвуешь во имя искусства.
