Джон растопыривает пальцы, протягивает пятерню между собой и Пером. Всматривается в то, как её поглощает тьма. Чувствует кожей её тёплое покалывание.
– Я не хочу возвращения Кукловода. – Спокойно констатирует. – Он выпивает меня. И в то же время отголоски Кукловода очень яркие, без них потом… тускло. Ты можешь понять это? Каково терять половину себя, пусть неестественную, больную, но яркую?
Перо смотрит на него из тени. Взгляд почти не видим, но ощутим.
– Уничтожение портрета ударило не только по Кукловоду. Художник сказал ему перед тем, как погибнуть, что писал не столько краской, сколько кровью. Его и своей. Метафорически, разумеется, но от этого, как ты можешь понять, не менее больно. – Он хмыкнул. – Когда я попал в будущее, ощущал себя мертвецом. До тех пор, пока не вернулся в особняк. Если ты об этом – тогда да: я могу тебя понять.
– У тебя удивительный талант понимать, Перо. – Джон опускает руку, позволяет взгляду растечься по окружающему, не задевая светлого пятна-Арсеня и провалов окон. – Я пойду на это. Но перед этим хочу хотя бы несколько часов провести с тобой, как тогда, в библиотеке. За чаем, горячей водой, без всего – неважно.
– Пожалуй, я даже знаю, где достать дрова, – отзывается Арсень задумчиво. – Ящики на чердаке никто ведь не трогал? К тому же, есть старые газеты. А в качестве чая могу предложить смородиново-мятный отвар с намёком на привкус сахара.
– Хорошо. Поговорим, а потом ты меня нарисуешь. Когда?
– Можно не откладывать. Если сегодняшняя ночь не кажется тебе паршивее других для культурных бесед, буду ждать в библиотеке к полуночи.
– Договорились.
Решение стало облегчением. Обрисовало перспективы. Набросало определённый план действий. Как будто оно действительно было шагом вперёд.
– Говорят, когда бабочка только рождается, её хитиновые крылья такие мягкие, что не могут противостоять даже слабому ветру, – тихо рассказывает Исами, отжимая в тазу тряпку. Плещет вода, взблёскивает, ловит прозрачным янтарём блики свечи.
Исами кладёт отжатую тряпку на горячий лоб Райана. Температура не такая сильная, как вчера ночью.
Дракон недоволен, что за ним ухаживают. Как всегда. Но он останется жив – Джеймс сказал. Антибиотики нашлись вовремя.
– Опять твоя сказка? – осведомляется он резковато между приступами кашля.
Она отрицательно качает головой.
– Нет. Это не сказка. Но легче слушать чужой голос, когда не можешь уснуть.
Он что-то бормочет и отворачивается. Не лежит уже которую ночь, спит урывками, по полчаса. Пока сидит, дышать ему легче; когда ложится, кашель начинает донимать с утроенной силой. Потому они притащили несколько подушек ему под спину, и Дракон спит сидя, опираясь на них спиной.
– В крыльях бабочки есть прожилки, и в тот миг, когда она выползает из кокона, а крылья её смяты, бабочка должна сквозь боль и страх расправить их. Прожилки на самом деле трубки, и свистящий ветер наполняет их воздухом. Воздух расправляет складочки на мягкой ткани, а трубки-прожилки проводят его к каждому участочку крыла, как кровь питает сосуды, а вода – жилки листа. Бабочка вся наполняется воздухом, она дрожит, будто огонёк свечи, что вот-вот угаснет. Но воздух не ломает крылья, а даёт им отвердеть и стать способными к полёту; и спустя несколько часов после рождения трубки закрываются, становясь просто каркасом крыльев, и новорождённое дитя воздуха делает первый взмах.
Исами помолчала, глядя на отвёрнутый профиль Дракона. Он спокоен и слышит каждое её слово. Но что там, за границей его мыслей?
Сегодня она едва не пережила его смерть. Побыла матерью для умирающего подростка и стала на два часа бабочкой; погрузилась в воды озера Мёртвых и врала, чтобы отпустить души на покой. Ела сладкий сахар, вдыхала аромат благовоний из можжевельника. Если бы к этому добавить влажный хруст, с каким её меч распорол бы грудь Обезьяны... Но разве есть на свете что-то совершенное?
Зато теперь она вернулась к Дракону и может рассказать ему сказку.
Исами слегка жмёт горячие, влажные от пота пальцы.
Она снова вспоминает себя на полу, тяжесть нарисованных крыльев. Брат подарил ей крылья, напомнив эту историю: разве бабочке не тяжело носить свои затвердевшие крылья? Вся жизнь её – трепетание на воздухе, воздух поёт в её крыльях и обтекает её крохотное тельце, и он же…
– Когда я узнала об этом, то подумала...
– О чём? – перебивает Райан. Он думает о своём и историю уже забыл.
– О крыльях бабочек. Тогда я задалась вопросом, что происходит с бабочкой осенью? Может быть, за лето крылья истончаются, становятся хрупкими, и тогда прожилки вновь открываются, чтобы стать трубками? И ветер, проникнув внутрь крыльев, ломает их, как сухие листья.
– Останься сегодня здесь, – бросает Дракон резко. – Файрвуду надо поспать нормально хотя бы ночь, иначе вы останетесь без доктора. И я заодно.
Исами соглашается: да, Джиму нужен сон. Он устаёт сильней других и иногда посреди бела дня задрёмывает сидя, вот на диванчике, где сейчас спит раненый Фил.
