Не будь у него этих масштабных устремлений, Шеваль не смог бы обрести необходимую уверенность, без которой не проработаешь в одиночку 33 года. В Средние века церковь предлагала универсальное мировоззрение, но художники-ремесленники трудились в рамках жесткого иконографического канона, который отчасти отражал крестьянский взгляд, однако далеко не отводил ему определяющей роли. Шеваль, со своим первозданным крестьянским ви́дением, явился, чтобы в одиночку противостоять современному миру. И, ориентируясь на собственные крестьянские представления, воздвиг Дворец.
Успех этого совершенно невероятного, беспрецедентного предприятия зависел от множества случайностей. От темперамента. От географии. От социальных обстоятельств. Например, от того факта, что Шеваль был почтальоном и потому получал небольшое пособие. Если бы он был обычным крестьянином и работал на земле, он просто не смог бы позволить себе потратить 93 тысячи часов на постройку Дворца. Однако он оставался – и по своей природе, и по самоощущению – представителем того социального класса, к которому принадлежал от рождения. «Сын крестьянина, я по-крестьянски хочу жить и умереть, чтобы доказать: в моем классе тоже есть люди энергичные и одаренные».
Уникальность Дворца определяется двумя сущностными качествами: физичностью (в нем нет абстрактных сентиментальных призывов, все визуальные высказывания Шеваля подчеркивают огромный физический труд, вложенный в это сооружение) и «овнутренностью» (то есть подчеркнутым вниманием к тому, что находится и бытийствует внутри). Подобного сочетания не найти в современном городском пространстве, но оно в высшей степени типично для крестьянского образа жизни.
Понятие
Дверь конюшни. На гвозде висит зарезанный козленок. Дедушка снимает с него шкуру и потрошит тушу, вводя острие небольшого карманного ножа с величайшей осторожностью, словно иголку. Рядом стоит бабушка и придерживает вывалившиеся кишки, чтобы мужу было сподручнее отделять желудок, иначе недолго его и проткнуть. Всего в метре от них сидит на земле их четырехлетний внук: он на минуту отвлекся от стариков – играет с кошкой, трется носом о ее нос. Нутро со всеми его потрохами – вещь для крестьянина совершенно обычная, знакомая ему сызмальства.
Весь ужас городского жителя при виде внутренностей основан на непривычности и связан с принятым в городской среде отношением к смерти и рождению. И то и другое для горожанина – тайна, изъятые из их жизни моменты. Потому что в обоих случаях на первый план выходят внутренние, невидимые процессы.
Идеальная городская поверхность – блестящая (хромированная, например), отражающая то, что находится перед ней, и как бы отрицающая наличие чего бы то ни было видимого под ней. Ее антитезой является грудная клетка, поднимающаяся и опускающаяся при каждом вдохе-выдохе. Городской житель концентрируется на внешнем, и только, – это то, что он готов измерять, испытывать и обихаживать. Когда же то, что заключено внутри, нужно объяснить (я говорю сейчас не о молекулярной биологии, а о повседневной жизни), оно объясняется как механизм. Однако применяемые механические единицы измерения всегда принадлежат внешнему миру. Внешнее, экстерьер, прославляется непрерывным визуальным репродуцированием (тиражированием) и находит свое обоснование в эмпиризме.
Для крестьянина эмпирическое суть наивное. Он имеет дело с тем, что нельзя с уверенностью предвидеть, что еще только проклевывается. Видимое для него, как правило, лишь знак того или иного состояния невидимого. Он трогает поверхности, чтобы лучше представить себе то, что скрыто под ними. Он прежде всего помнит о последующих процессах изменения, которые ни он, ни кто-либо другой не может ни инициировать, ни остановить: он всегда помнит о том, что сам часть этого процесса.
С заводского конвейера сходят идентичные серийные изделия. Но вы не найдете двух одинаковых овец, два одинаковых поля или дерева. (Катастрофы «зеленой революции», когда сельскохозяйственное производство планируется сверху городскими специалистами, обычно являются результатом игнорирования специфических местных условий, отрицания законов природного разнообразия.) Компьютер превратился в склад, в «память» современной городской информации: в крестьянских культурах аналогичным складом является устная традиция, передаваемая из поколения в поколение; но между ними есть глубокая разница: компьютер дает, и очень быстро, точный ответ на сложный вопрос; устная традиция дает двусмысленный ответ – иногда и вовсе в форме загадки – на практический вопрос повседневности. Истина как определенность и истина как неопределенность.
