Она начинала узнавать эту дорогу. Впереди завиделось мрачное одноэтажное строение. Ей снова вспомнилась скотоферма. Валерия пыталась разглядеть местность, по которой шла, но это было почти невозможно — непроглядная серость царила вокруг. Изо всех сил напрягая зрение, ей удалось увидеть лишь обочину: это была узкая полоса, такая же серая и гладкая, только обособленная. Странно, но вся толпа, двигаясь хаотично и вразброд, не заступала на нее, и даже когда, казалось, эта шевелящаяся масса должна была выйти из берегов, обочина оставалась пустой. Валерия приблизилась к ней, но ступить на свободное пространство и идти в одиночестве было так страшно! Она подняла тоскующий взгляд и увидела впереди себя спину — спина была человеческой. Не горбатая, не перекошенная, не вихляющаяся спина пьяницы — а спина прямо идущего, обыкновенного человека. Валерия побежала за ним, протягивая руки и крича. Она плакала, просила его остановиться, а человек будто не слышал. Он был одет в такое же отрепье, как и все, но тело его было совершенно: все члены были соразмерны друг другу, ноги и руки имели приятные, естественные очертания и двигались согласованно. Валерия не видела его лица, но догадывалась, что оно прекрасно. Невероятным усилием воли она заставила себя ступить на полосу обочины и тут же оказалась рядом с ним.
— Можно идти с тобой? — спросила Валерия.
— Иди, — ответил человек.
Она пошла рядом, боясь, чтобы он не передумал и не прогнал ее.
— Куда мы идем? — она заглядывала ему в лицо, но самого лица все-таки не видела.
— Ты разве не знаешь?
— Я помню эту дорогу… но не помню, куда она ведет.
— А это тебе знакомо? — кивком головы человек указал на приближающееся строение из старых потемневших досок.
Вглядевшись, она разобрала, что это барак — очень низкий, без окон — словно хлев для скота.
— Мы будем здесь жить?
— Да.
Человек отвечал бесстрастно; казалось, его совсем не пугала перспектива жить в одном бараке с нечеловеческими существами.
Мрачное строение росло и приближалось. Вот уже ощерился его черный зёв, впуская первый поток жильцов, и находясь на расстоянии полукилометра от входа, Валерия смотрела, как он поглощает серую биомассу, словно серый протухший фарш.
***
Она узнавала барак. Узнавала эту площадь с бетонным настилом, очерченную забором с колючей проволокой. Когда-то Валерия уже была здесь. Она вспоминала чахлый кустик перед входом, деревянный порог, расколовшийся надвое, сгнившую лутку двери, и ей становилось страшно.
Здесь были все: нечеловеки, недочеловеки, червяки, полулюди, просто уроды, пьяницы, — они теснились плотной массой и каждый искал своих. В густом смрадном воздухе стоял гул и рёв. Червяк сплетался с червяком — слышалось мерзкое повизгивание, урод садился с уродом, и раздавался животный рык, пьяница сходился с пьяницей, изрыгая брань и непристойности. В Валерию летели плевки и камни, объедки и огрызки — все здесь воевали со всеми.
Человек создал вокруг себя особое пространство, куда не мог заступить ни один урод, и Валерия спасалась в нем от тычков и ударов. Они развели небольшой костерок из щепочек и стали греться, протягивая к нему руки. Огня здесь больше ни у кого не было, и вся серая шевелящаяся масса тонула во тьме.
Поначалу Валерия терпела. Но когда до нее долетел десятый по счету камень и сотый плевок, она поднялась, разразилась в ответ грязной бранью, бросила внутрь кучки уродов огрызок и, довольная собой, уселась на место. Человек посмотрел на нее, но ничего не сказал.
Больше всего ее донимали червяки — их плевки были липкими и дурно пахли. Валерия кричала на них, швыряла то, что было под рукой, и на некоторое время успокаивалась. Но когда начинали рычать и плеваться нечеловеки, Валерия отвечать не решалась — слишком мало общего было между ними и ею. И если в нее попадал камень, брошенный нечеловеком, она молча терпела.
— Не отвечай им, — говорил человек.
— Но они бросают в меня камни!
— Пусть бросают, а ты не отвечай.
— Мне обидно, — говорила Валерия, когда очередной плевок падал ей на спину.
Она заметила, что все вокруг общаются, дружат, имеют общие интересы, только они с человеком отгородились. И даже такое безобидное общение, как плевки и швыряние огрызками, он запрещает ей.
Однажды, когда Валерия обернулась, чтобы в очередной раз плюнуть в ответ, Человек остановил ее и сказал:
— Не надо. А то тебе добавят срок.
— Срок? — она села на место. — А что это?
— Срок заключения. Ты еще не поняла, что мы в тюрьме?
Валерия притихла. Ей было уже не страшно барака, не страшно существ, к которым она привыкла, но мысль о том, что она в тюрьме, расколола ее шаткий, ненадежный мирок.
— За что? — спросила она, внезапно поверив этой горькой правде.
— Каждый за свое.
Валерия оглядывала нелюдей, которые не разумели человеческой речи, и думала: за что их можно посадить? Вот того паукообразного, например?
